Last Christmas

      Рождество — самый прекрасный праздник, не правда ли? Неописуемой красоты новогодние украшения, подобранные все под одну, рождественскую, палитру цветов, яркий и ни с чем не сравнимый запах цитрусов, заполняющий целиком и полностью каждый дом в это время, приятные атмосферные песенки, беспрерывно играющие во всех углах Лондона — это всё то, что любила Агата Харрис.       Больше всего ей нравился снег. Эти крупные белые хлопья, грациозно спускающиеся с небес и покрывающие всё тонкой прохладной прослойкой. Так и хочется каждый раз взять и с головой погрузиться в очередной образовавшийся прямо у особняка сугроб, однако болеть после этого никто не хочет. Но пару раз перспектива простуды её всё же не остановила, но упустим этот момент.       Она любила зиму. Она любила лёд. Каждые выходные Агата доставала свои коньки и отправлялась на ближайший к дому открытый каток. Да, двигалась она не всегда грациозно, не всегда у неё всё получалось, но возвращалась домой Харрис всегда довольной. С разбитыми коленями, десятками синяков, полностью замёрзшая и уставшая, но до безумия довольная.       Всей душой, всем своим сердцем она любила этот замечательный праздник. Её пальцы бережно придерживали длинную гирлянду, которую девушка собиралась тотчас повесить на крупную рождественскую ёлку в гостиной, для украшения которой, вероятно, необходима стремянка. Конец длинного провода с глухим стуком свалился на пол и продолжал неохотно ползти за Харрис, которая даже не заметила этот маленький инцидент, слишком увлёкшись вслушиванием в музыку.       На голове у неё аккуратно сидит красная шапочка Санты, обрамлённая по краям белым мехом, на кончике которой свисал маленький пушистый помпон, чуть ли не нависающая прямо ей на глаза, а тело прикрыто такого же цвета коротким платьем, закреплённым тугим пояском на талии. Чёрные каблучки сейчас звонко цокали, соприкасаясь с полом в особняке, отчего слабое эхо разносилось по всему коридору.       Лучше и быть не может, так ведь?       Рождество — самый ужасный праздник, не правда ли? Эти противные украшения, за которые цеплялся глаз, отчего хотелось ослепнуть, запах цитрусов, надоедливо врезающийся тебе в нос, когда ты просто хочешь зайти к другу в гости, ужасные и приевшиеся слуху песни, и эти ёлки, эти ужасные ёлки, которые преследуют тебя по всему Лондону — это всё то, что ненавидел Александр Нильсен.       Но сильнее всего этого его бесил снег. Боже, кто вообще придумал это адское создание? Даже не обращая внимания на то, что снег обычно холодный, мужчина был на все сто уверен в том, что эта вещь не могла прийти из нормального места, только из самой глубины Преисподней, из отдельного огромного котла, специально созданного для того, чтобы делать эту противную субстанцию, а потом превращать её в маленькие снежинки, которые вечно падали взбешённому ситуацией Александру прямо на нос или на очки, застилая тем самым весь обзор.       Он просто на дух не переносил это ужасное время года. Разве весь этот мороз может сравниться с прекрасными осенними пейзажами или летним теплом, приятно греющим абсолютно каждую клеточку твоего тела? Однако особую его нелюбовь вызывал скользкий и столь противный лёд. Каждый день он, только-только сделав первый шаг на улицу, проскальзывал куда-то вниз по ступенькам, прямиком в небольшой сугроб. Не самое лучшее начало дня, как вы можете понять.       И вот, очередной рождественский вечер. Александр, с привычной каждому кислой миной на лице, медленно спускается вниз по лестнице, запустив обе свои руки в карманы, с недовольством оглядывая особняк, целиком и полностью украшенный всей дурацкого вырвиглазного цвета мишурой. Стоило ему приблизиться к первому этажу, как в нос ударил тот приевшийся запах цитрусов.       Этой Харрис заняться больше нечем, да?       Нильсен крайне неохотно прошёл в гостиную, где уже пару часов колдовала над интерьером блондинка, стоящая на самой последней ступеньке притащенной в комнату стремянки, пытаясь надеть золотую звезду на самую верхушку стоящей в центре рождественской ёлки. «Ну и идиотка, честное слово», — мысленно подытожил он, но всё же подошёл прямо к ней и аккуратно опустил руки на нижние ступеньки, чтобы девушка не упала.       — Алекс? — удивлённо бросила она и чуть пошатнулась, кое-как сумев удержать равновесие и не свалиться либо на твёрдый и холодный пол, либо на ещё более холодного Александра. Во всяком случае, выражение лица у него точно было такое, словно кто-то умер или прямо сейчас это сделает.       — Он самый, — мужчина вытянул свою руку вверх, обхватывая ею ладонь Агаты и помогая ей осторожно спуститься вниз, избегая каких-либо приключений, которые брюнетка так любила находить на свою пятую точку. — Признавайся, где ты купила эту новогоднюю бомбу, которая превратила дом в какую-то чепуху из рождественских фильмов? Я обязательно должен прикрыть этот магазинчик, чтобы больше никто не пострадал от переизбытка рождества для одной только комнаты, — Харрис чуть нахмурилась и выдернула кисть своей руки, недовольно отворачиваясь.       — Лучше бы помог, но ты только критиковать и умеешь, — только сейчас ему на глаза попалась яркая огромная звезда, размером, вероятно, с голову англичанки, на что Нильсен сморщился, стоило ему лишь представить, что это нечто будет бесить его ещё ближайшую пару недель. — Я так понимаю, помощи от тебя можно не ждать? Тогда попрошу мне не мешать.       «Боже, Харрис, бесишь меня», — подумал он, однако ловко выхватил вещицу из женских рук, из-за чего Агата сначала хотела возмутиться и чуть ли не через драку отнимать украшение, готовясь применить всю свою словесную и физическую силу, но мужчина, что было крайне неожиданным для неё, полез наверх. «И почему я это делаю?» — Нильсен медленно переступал с одной ступеньки на другую, поднимаясь всё выше, осторожно обхватывая еловую ветвь, стараясь уместить столь крупную звезду на самой верхушке.       — Спасибо тебе, — довольно пролепетала она, скрестила пальцы в крепкий замок, прижимая его к своей груди, и с удовольствием наблюдала за абсолютно идеальной, соответствующей всем её стандартам рождественской обстановкой. — А ты чего такой хмурый, Ал? — в глазах её блеснули искры по-детски неподдельной радости и предвкушения от предстоящего вечера. Правда, проходит он самую малость не так, как было раньше: вместо всей своей семьи она встречается лишь с некоторыми друзьями, но да кого это волнует?       — Я могу рассчитывать на вознаграждение? — самонадеянно усмехнулся он, вставая рядом с англичанкой и накрывая её тонкую талию своей крепкой сухой ладонью, притягивая девушку к себе чуть ближе, и этот маленький белый помпон совсем слабо ударился прямо об его нос, отчего тот недовольно фыркнул. — Могла бы просто отказать, а не бить меня, жестокая женщина, — Агата рассмеялась и обхватила его щёки своими ладонями.       — Этого достаточно? — шепнула блондинка ему на ушко и нарочито мягко, будто бы поддразнивая мужчину, мазнула своими кроваво-красными губами по его щеке, оставляя после каждого небрежного касания яркий след на участке его кожи. Челюсти Нильсена чуть сжались, выдавая тем самым его невероятное напряжение, однако швед стоял неподвижно, будто бы ожидая продолжения. — Хватит с тебя, Алекс, — тихий и столь приятный шёпот вновь соблазнительным звучанием донёсся до его слуха, но Харрис, напоследок задев лишь уголок его рта, сделала небольшой шажок назад, любуясь тем, что оставила её помада на лице Александра.       — И это всё? — с неким разочарованием в голосе произнёс он, явно надеясь на продолжение банкета, однако, помимо нескольких приятных поцелуев и полностью покрытой красными отметинами щеки, он ничего не получил. — Говорю же, очень жестокая женщина, — Харрис лишь пожала плечами и на каблуках грациозно развернулась в сторону одной из комнат, а мужчина хоть и явно не был доволен полученной «наградой», но всё же поплёлся следом за ней. Выбора ведь всё равно особо нет, как и смысла сопротивляться.       Он коснулся кончиками пальцев своей щеки, чуть провёл ими вниз, отводя руку в сторону, и заметил появившиеся там слабые следы, оставленные Агатой. Его губы дрогнули в усмешке, и швед сначала на пару секунд остановился, но заметил, как блондинка уже скрылась за одним из поворотов, поэтому он вновь ускорил шаг, пытаясь не отставать.       Парень заинтересованно наблюдал за тем, как она воодушевлённо идёт в сторону своей спальни, что заставляло не самые правильные мысли проноситься в его голове. «Интересный у неё костюмчик», — Нильсен слегка склонил голову набок, чуть прищуривая глаза, следя за ритмичными движениями её бёдер, сексуально обтянутых красной мягкой тканью, заканчивающейся намного выше колен, «Я бы даже сказал, что очень. Любопытно, Харрис, с какой же ты целью надевала именно его?» — он немного прикусил свою нижнюю губу и довольно улыбнулся, пропустив тот момент, как зашёл в её комнату.       — Ты что делаешь? — его бровь слабо изогнулась, и мужчина попытался разглядеть в этом полумраке Агату, однако всё было практически бесполезно. — Решила почувствовать себя кошечкой и научилась видеть в темноте? Уж прости, котёнок, но я так ещё не умею, не перенял твои повадки, поэтому попрошу не продолжать всю эту интригу и просто включить свет, моя хитрая, если тебе не трудно, — она тихо хмыкнула и приоткрыла один из ящиков своей тумбочки, доставая оттуда нечто странное, большое и напоминающее головной обруч, но уж слишком крупный.       — Смотри, теперь ты, — девушка на секунду прервалась и подошла к нему, надевая на голову, как он уже успел рассмотреть, ободок с оленьими рогами, оттопыренными в разные стороны, на что Александр удивлённо округлил глаза. — Выглядишь так, как и должен. Костюма у тебя всё равно нет, а так хоть вписываешься в мою атмосферу, — мужчина нахмурился и уже открыл было рот, чтобы что-то съязвить на подобное заявление, однако её губы мягко накрыли его, заставляя позабыть обо всех своих предыдущих планах. — Не порти всё своими неуместными комментариями, — прошептала она ему прямо в уста и снова ненавязчиво прильнула к ним, слегка оттягивая нижнюю губу своими зубами.       — Ты ведь понимаешь, чем всё это закончится? — его ладони буквально через мгновенье оказались на её талии, и Агата довольно кивнула, обвивая руками его шею, чувствуя, как язык шведа властно раздвигает женские губы в стороны, бесцеремонно вторгаясь внутрь, не оставляя ни шанса на прерывание всего этого действия. — Когда там должны Сэм с Рэйчел вернуться? Время у нас есть, я надеюсь? — она что-то неразборчиво пробормотала, когда Нильсен легко оторвал её ступни от поверхности пола, прижимая ещё ближе к себе.       — Минут тридцать у нас точно есть, — еле вытянула она из себя, с ещё большей страстью и остервенением сладко впиваясь в его губы, а эта милая красная шапочка от одного неловкого движения повалилась на пол, но они оба даже не обратили на это должного внимания, только кончиком ботинка отбрасывая бесполезную в этот момент вещицу в сторону. — Знаешь, а тебе так идут эти оленьи рога. Как влитые смотрятся, тебе так не кажется? — она ехидно ухмыльнулась, за что швед губами провёл небольшую дорожку поцелуев прямо до её шеи, слабо прикусывая нежную кожу, и девушка звонко хихикнула.       — Не беси меня, каттен, будь послушной, — женское тело аккуратно приземляется на мягкий диванчик. — Ты ведь не хочешь, чтобы я злился из-за очередной твоей выходки, не правда ли, моя хорошая? — он присел рядом, чутка грубо притягивая блондинку поближе, усаживая себе на колени, помогая устроиться немного удобнее. — Тридцать минут, говоришь? — лениво оставляет десятки мелких поцелуев на её щеках, спускаясь всё ниже и ниже, прожимая своей ладонью её поясницу, отчего Агата тихо выдохнула ему в шею, прикрывая веки.       Дыхание сбилось, сердце стучало как ненормальное, словно прямо сейчас выпрыгнет из грудной клетки, словно из него можно сделать некий вечный двигатель, а всё то, что вырабатывалось бы при каждом новом его биении, можно было бы использовать в качестве нового источника нескончаемой энергии, питающего всю планету. Несколько резких грубых рывков, и платье оказалось на полу, незримое в этой кромешной темени. Хоть лампы в комнате по-прежнему не освещали абсолютно ничего вокруг себя, они всё равно могли всё видеть, нет, чувствовать каждой клеточкой тела.       Влажные страстные поцелуи, перетекающие один в другой, не способные никогда остановиться. Точно не сегодня. Не в этот рождественский вечер. Его горячие и столь приятные её телу ладони блуждали по женской изогнутой спине, а девушке оставалось лишь прижиматься ближе, сводя всё расстояние между ними к абсолютному минимуму. Её грудь стремительно вздымалась вверх от каждого тяжёлого вдоха и вновь опускалась при сладком, томном выдохе.       Губы проходятся по её шее, языком очерчивая невидимые, но без сомнений невероятно красивые узоры. Не было слов, не было никаких лишних звуков, да и не надо было. Им обоим вполне хватало горячего воздуха, от которого мутнело сознание, в глазах, как бы то странно ни было, всё непоправимо темнело, в голове не оставалось места ни для чего, помимо собственной страсти и самых откровенных желаний. Ничего, кроме их неимоверной тяги друг к другу. Ничего, кроме них самих. Ничего. Абсолютно ничего.       Мир пал, словно её чёрные высокие каблуки. Обрушился с тем же глухим стуком, также внезапно и безвозвратно. Всё, что гложило их на протяжении всего дня, всего месяца, да всей этой бессмысленной жизни, забылось, будто никогда и не существовало. Этот звук упавших на пол туфель стал для них самой последней каплей, точкой невозврата.       Её пальцы заплетаются, пока девушка всеми силами пытается избавить мужской торс от столь ненужной сейчас чёрной скучной рубашки, однако всё это внезапное помутнение и наслаждение от происходящего значительно затрудняло процесс. Агата с трудом ещё может соображать, а Александр и того не делает. Пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром оголяется и его тело, пока Харрис жадно покрывает своими поцелуями каждый открывшийся её виду участок кожи.       — Какая страстная лилла каттен, — тихо усмехается он, когда последняя пуговица преодолена, и рубашка начала стремительно сниматься с его тела, а затем и вовсе отлетела в сторону, последовав примеру женской одежды, однако приземлилась куда-то подальше, ближе к кровати, до которой они так и не дошли.       Оба уже совершенно успели позабыть о существовании такой, казалось бы, незаменимой вещи, как свет, однако зачем он нужен в подобные моменты? Именно сейчас у обоих проснулось новое, ранее неизведанное ими чувство, позволяющее прекрасно ориентироваться в темноте. Во всяком случае, губы от щеки они отличить ещё могли, собственно, волноваться не о чем. И вообще, разве им сейчас нужно что-то ещё? Правильно, нет, поэтому для чего отвлекаться на такую бесполезную мелочь, как выключатель.       Однако как же им хотелось сейчас увидеть во всей красе обнажённые, горячие, прижимающиеся друг к другу тела, которые паре оставалось изучать и рассматривать лишь при помощи своих нескончаемых и столь приятных прикосновений. Голову вскружило становящееся только сильнее и сильнее желание полностью ощутить их близость, а глаза в этот момент стали настолько ненужным органом, что они даже не трудились хоть на секунду размыкать собственные веки.       — Ты такая красивая, — доносится до её слуха, и с женских уст срывается первый стон. Такой тихий и жалкий, просящий и ненасытный, незаметный и сносящий последние границы, которые хоть как-то заставляли их сдерживаться. — Боги, Агата, если ты ещё раз так сделаешь, то все эти прелюдии придётся отложить до лучших времён, иначе я не сдержусь, — он запускает свою ладонь в её волосы, чуть оттягивая их назад, обнажая тонкую шею, предоставляя огромный холст для новых рисунков.       — Думаешь, я против? — острый и влажный кончик его языка оставляет после себя небольшую линию, вынуждая девушку уже во второй раз издать этот греющий его душу звук. — Алекс, прошу тебя, хватит, — швед чуть оттягивает исцелованную кожу на себя, представляя на ней красноречивый след, который непременно появится ближе к утру, но сейчас об этом думать совершенно не хотелось. Утренние проблемы они будут решать утром. Сейчас осталась только одна, решение которой подходит всё ближе и ближе.       Буквально пара мгновений, и ширинка его брюк быстро расстёгивается, а кружевное женское бельё будто бы магическим образом само исчезает с её тела. Нильсен вновь и вновь губами оставляет незримые следы по всей её ключице, крайне медленно, словно оттягивая самый сладкий момент, спускается пониже, ладонями помогая англичанке устроиться так, чтобы у него не было проблем с доступом к любому участку её тела.       Язык проходится по гладкой коже и задевает ложбинку между грудями. Новый стон. Уже более громкий и настырный, будто бы пытающийся заставить мужчину покончить со всеми этими бесполезными поцелуями и затянувшимися предварительными ласками. Будем честны, они не нужны ни Агате, ни Александру, однако второй уже из собственной вредности всё сильнее оттягивает долгожданный момент, что начинало конкретно выводить из себя сходящую с ума от всего этого англичанку.       — Ал, — наиболее жалостливо шепчет она, когда швед оставляет пару влажных следов на ареоле её груди, и девушка в который раз максимально изогнулась в спине, еле сдерживая собственные порывы попытаться взять весь контроль в собственные руки. — Пожалуйста, Алекс, хватит уже надо мной издеваться, — лёгкая ухмылка проскальзывает на его лице, но шатен и не собирается останавливаться.       — Что-то не так, котёнок? — снова возвращается к её губам, с удовольствием смакуя этот непередаваемый вкус желания, страсти, возбуждения. Кисть женской руки в нетерпении сползла вниз, задевая нижнюю часть его живота, на что Нильсен шумно выдохнул и недовольно прикусил тоненькую розоватую кожицу. — Каттен, хватит так сильно торопить события, в чём твоя проблема? — под разочарованный взгляд её зелёных глаз парень отводит ладонь Агаты в сторону, прижимая ту к прогнутой ему навстречу спине.       — Я хочу тебя, — на самом выдохе, едва-едва слышно произносит она, вновь смыкая веки вместе, готовясь продолжить ощущать на себе эту до безумия приятную пытку, однако Александр, словно только этого и ждавший, одним резким движением проникает в Харрис, вновь слыша сладкий протяжный стон.       Та мелодия, что исходила из неё с каждой новой фрикцией, с каждым разом заставляла их обоих возбуждаться ещё больше, подламывая трезвое сознание пары. Их поцелуи были слаще красного вина, её стенания пьянили хлеще крепкого виски, их близость была сравнима с самым дорогим алкоголем. Нет, что вы, она определённо была дороже и приятнее, чем эти несколько глотков какого-то хмелящего голову напитка.       Мужчина сместил обе свои ладони на её ягодицы, направляя движения женских бёдер, следя абсолютно за каждой мелочью. Она уткнулась лбом в его крепкое плечо и прикусывала губы, пытаясь сдерживать лишние звуки, которые, как ей на тот момент казалось, только испортят этот столь приятный момент. Он вновь и вновь приподнимал ягодицы Харрис, с каждым разом лишь увеличивая глубину проникновения, отчего та уже с трудом могла сдерживаться от того, чтобы не перейти на громкий крик, проносящийся по каждому уголку зимнего Лондона.       За окном царило полное умиротворение, что создавало невероятный контраст с происходящим в спальне Агаты. Снег, как и вчера, как и неделю назад, размеренно падал на землю, оставляя после себя симпатичный белый слой, становившийся с каждым часом всё выше и выше. На улице не было совершенно никого, что весьма неудивительно. Как же хорошо, что сейчас в доме нет ни прислуги, ни родственников, ни друзей. Есть только он, она и разномастные звуки, доносящиеся из комнаты, проходящиеся по каждому уголку особняка.       Напряжение постепенно нарастало, проникновения из ритмичных и плавных превратились в резкие и неравномерные. Александр чуть прикрыл глаза и что-то пробормотал, до побеления кончиков пальцев сжимая её ягодицы, оставляя после себя на них характерные красноватые следы. Ещё несколько всё таких же грубых толчков, и беловато-прозрачная сперма быстро хлестнула внутрь. Как многим известно, одновременный оргазм — надуманная писателями любовных романов и совершенно нереальная вещь, поэтому разрядка к Харрис пришла чуть позже.       И без того сбившееся дыхание практически окончательно пропало, и им оставалось лишь изредка неожиданно громко вдыхать разгорячённый воздух, всё сильнее прижимаясь друг к другу, пытаясь восстановить сознание и вернуть себе способность к здравомыслию. Сердца по-прежнему продолжали неистово долбить грудную клетку, будто бы сливаясь своими стуками в некий унисон. Создавалось впечатление, что если сердце одного из них вдруг остановится, то и второй погибнет в тот же момент, по той же причине.       Нильсен ласково проходился руками по её спине, чуть спускаясь к пояснице, пытаясь тем самым помочь прийти в себя, однако ему самому не помешало бы это сначала сделать. Его прохладное дыхание обдало лоб блондинки, осушая на нём маленькие проступившие капельки пота, а сам мужчина что-то сбивчиво и едва различимо шептал ей на ушко.       — Знаешь, — начал он, но ему снова пришлось прерваться, чтобы сделать очередной глубокий вдох, пока организм не пришёл в норму от всего произошедшего. — Я хоть и не люблю Рождество от слова совсем, — девушка через силу оторвалась от его плеча и приподняла подбородок вверх, стараясь в такой темноте разглядеть очертания его лица. — Но если бы моё Рождество проходило так каждый раз, то я мог бы и пересмотреть свои взгляды, — Агата недовольно выдохнула, обратно утыкаясь носом в его шею.       — Да пошёл ты, Нильсен, — швед тихо рассмеялся на это заявление и усилил давление своих рук на её талию, отчего Харрис, хоть и не особо желая этого, была вынуждена всей грудью вжаться в его торс, вновь лишаясь возможности полноценно дышать.       — Я ведь всё равно знаю, что тебе понравилось, — самодовольно протянул он, за что получил её слабый укус и хрипло рассмеялся. — Можешь мне не отвечать и делать всё, что хочешь, но мы оба знаем правду, Харрис, мы оба знаем правду.