Часть 1
25 декабря 2020 г., 00:29
Если смотреть с неба в самый центр Канады, туда, где мерцает растекшейся среди гор лужицей озеро Атабаска, то можно увидеть небольшую, но страшно гордую деревушку Форт Чипевиан. Она настолько маленькая и неизвестная, что её название подчеркивают все текстовые редакторы мира, даже те, которые изобретены в самой Канаде. Кажется, что если бы существовал какой-нибудь, созданный непосредственно в Форте Чипевиан, то даже он делал бы изумленный интерфейс при виде этого названия.
Примерно такой же изумленный интерфейс сделал Юнги, когда начальник предложил ему перевод в филиал фирмы, открывающийся в этой забытой богом дыре. Юнги смотрел из окна его кабинета на ярко-синюю воду Беррард-бэя и думал, что, наверное, это и есть тот самый глас судьбы.
Пора бы ему к тридцати годам уже понять, что когда твой надменный шеф вдруг приглашает тебя к себе домой на чашечку кофе — в дом, который красуется на первой береговой линии среди блестящих особняков Камерон-авеню, то ничем хорошим тебе, нищеброду, живущему в одноэтажной двухкомнатной конуре на Бат-роуд по ту сторону реки, это не грозит.
Потому что… ну что еще нужно богачу вроде твоего шефа от тебя? Только твоя способность сделать его еще богаче, — все остальное ему неинтересно.
***
Вчера именно это пытался втолковать Юнги Сокджин, натирая бокалы в своем баре, когда шумные соседи с Флёрн-драйв в порыве отметить свою очередную гаражную распродажу (и откуда у них столько хлама набирается вечно, а?) перекрикивали сокджинов мягкий голос. — Тебя используют, а ты все удивляешься, почему никак не можешь разбогатеть, — кивал Сокджин, словно поддакивая самому себе, — ты отдаешь гораздо больше, чем получаешь. Ты талантливый, Юнги… — Я талантливый совсем в другом, ты знаешь, в чем, и это в реальном мире не монетизируется, — хмыкал Юнги и благодарно принимал еще один бокальчик «за счет заведения». Сокджинов бар пользовался успехом у местных жителей, особенно у тех, чьи дома сгрудились вокруг промзоны, а поскольку справа к бару Сокджина тесно прижимался китайский ресторан, посетители частенько оставляли чаевые «этому красивому китайцу за стойкой». Джин не возражал. За пару лишних баксов он согласен был побыть китайцем и поулыбаться на комплименты. Иногда Юнги приходил туда не один: он приносил с собой свой барабан чангу. На чангу любил играть отец (у него выходило мерно, красиво, усыпляюще, будто вводило в транс, напитывало ритмом, а вместе с ритмом — красивыми сильными мыслями пропитывало, уверенностью), а теперь на нем любит играть Юнги. У Юнги выходит агрессивно как манифест, но Сокджину нравится, и поэтому посетители его бара периодически вынуждены выслушивать концерт на барабанах. Впрочем, надоедает это посетителям очень быстро, и Джин врубает плейлист, а Юнги наливает пива. За счет заведения. — Не знаю, наверное, я все-таки подумываю над тем, чтобы вернуться в Сеул, — размазывал по барной стойке Юнги чувство собственного достоинства, пока Сокджин за стойкой в красивом вишневом фартуке демонстрировал всем собой образец того, что у некоторых азиатов и в западном мире получается добиться успеха, разгрести свою нишу под солнцем и с удовольствием ее занять. Да, у Сокджина получилось, и Юнги даже не ненавидел его за это. Потому что друг. И потому что нехер винить других в собственных неудачах. — Ну зачем же сразу в Сеул? — возмущался Джин. — Смени работу, найди себе Пуговку среди местных корейцев и живи как все. Но ты же у нас гордый! Для тебя же или карьера мирового классика — или вообще лучше никакой музыки не надо, так? Я вот тебе сколько раз ко мне диджеем пойти предлагал? Ну да, это немного не то диджейство, о котором ты бы мечтал (все-таки, крутить пьяной публике любимые зашкварные хиты — то еще искусство), но зато это очень прибыльно, на одних только заказах можно неплохо упаковаться! И иногда ты можешь играть на своем барабане… Потом, вернувшись в свою неуютную клетушку на Бат-роуд, в которой кухня плавно переходила в гостиную, а гостиная — в спальню, Юнги, конечно, соглашался со всеми сокджиновыми доводами. Хотя часом раньше в баре спорил до хрипоты. Сокджин был прав. Со всех сторон прав. Но пересилить себя Юнги все равно не мог. Он лежал на своей старой расхлябанной кровати, на матрасе, у которого бугров было больше, чем ровных поверхностей, и вглядывался сонными глазами в большой плакат на стене. У Пуговки, у Пак Чимина на этом плакате был взгляд смоки-айз свысока (на таких, как Юнги, такие, как Пак Чимин, по-другому, наверное, и не смотрят), черный кожаный корсет на тонкой талии и роскошные черные крылья за спиной. Этот его образ Юнги нравился особенно, хотя он мог наизусть назвать и подробно описать каждый из образов южнокорейской звезды, айдола и лучшего кейпоп-танцора Пак Чимина. Сокджин смеялся над Юнги и этой его запоздалой взрослой влюбленностью, говорил, что в его возрасте уже поздновато фанючить, да еще и на парня, у которого социальный, финансовый и ЧСВ-уровень гораздо выше. Но Юнги смотрел на портрет, называл Пак Чимина «Пуговкой», а на жестком диске его старенького ноута потихоньку скапливались загруженные фотки и видео с фансайтов.***
— Ну, хорошо, — в который раз на «Пуговку» кивает Сокджин и наливает Юнги еще пива, — допустим, пусть будет Пак Чимин. Но почему Пуговка-то? — Ну, он милый, — улыбается Юнги, любовно разглядывая фотографию на заставке телефона. — И еще он горячий, но это уже к Пуговке не относится, конечно. — Меня размазывает от того, как нежно ты говоришь о нем, если честно, — умиляется Сокджин и проливает пиво на барную стойку. И Юнги тут же отхватывает подзатыльник за то, что отвлек. — Ладно, допустим, представим (чисто гипотетически!) (ну бывают же в жизни чудеса?) (хотя, нет, с тобой, Мин Юнги, вряд ли, но просто хотя бы представь, давай, смоделируем ситуацию): ты встретил Пак Чимина. И вы друг другу понравились. Дальше что? — Ну, я приведу его сюда… — пожимает плечами Юнги. — Ко мне в бар? — притворно закатывает глаза Сокджин, — О, боже, какая честь! — И попрошу его станцевать на вот этой вот сцене только для меня одного, — продолжает, мечтательно улыбаясь, Юнги. — Tango in Harlem. Он обязательно будет танцевать под Tango in Harlem. — Почему именно Tango in Harlem? — недоумевает Сокджин. — Да потому что Чимин сам весь и есть — Tango in Harlem.***
Юнги влекло в Сеул, туда, где был Пак Чимин, но у самого Юнги почти никого там не было — только дядя, у которого можно было бы остановиться на первое время, хотя отношения они не поддерживали, и после смерти отца и мамы тот дядя так ни разу и не поинтересовался, как тут справляется со своей жизнью Юнги. Юнги влекло в Сеул, но все держала работа, могила родителей в Пембертон Хайс и, наверное, немного Сокджин. А сейчас, видимо, время пришло. Во всяком случае, так думал Юнги, добираясь утром в Даунтаун. Куда ехал с единственной целью — уволиться с грохотом и гордо поднятой головой, поэтому запретил себе слушать уговоры начальства доработать до Рождества. К удивлению Юнги, уговоров не последовало. — Ты был откровенно хреновым работником, Юнги, — покачал головой шеф. — И я даже рад, что ты сам уходишь, а то все как-то рука не поднималась уволить тебя. Нашел уже новую работу? Юнги покраснел сначала от негодования, потом от стыда, потому что все присутствующие в приемной начали дружно поддакивать словам шефа, мол, ага, хреновый работник, точно. А потом сжал зубы и объявил о своем намерении уехать в Сеул. — Ого! — удивился начальник. — Тогда, думаю, тебе пригодится наш рождественский бонус — в этом году мы были большими молодцами и заработали на пару лишних кружек пива, да, ребята? Бывай, Юнги. Надеюсь, в Сеуле тебе повезет больше. Хоть цифра в чеке с расчётными и радовала, Юнги возвращался к себе на Бат-роуд обиженным на весь мир: на шефа за его совершенно искренние и оттого еще более обидные слова, на своих коллег, с которыми, как ни старался Юнги, так и не удалось сдружиться, на родителей, которые так глупо и несправедливо умерли от странной тропической лихорадки во время своей очередной экспедиции на Амазонке, а двадцатилетнему Юнги остались от них только вот эта квартирка на Бат-роуд, да две скромные серые урны с прахом тех, кто когда-то составлял для Юнги целый мир. А, ну и еще барабан чангу. И пока за окном автобуса мелькали улицы рождественского Ванкувера и жизнерадостные Санты в витринах кивали своими механическими головами, Юнги приходил к решению, которое, как ему теперь казалось, было совершенно очевидным. Выставить на продажу квартирку. Собрать свое немногочисленное барахло. И улететь в Сеул, где родились и выросли папа и мама, где живет дядя, единственный родственник, который у Юнги есть, и где, в конце концов, есть Пак Чимин. И пусть он, хотя бы так, на немного станет к Юнги ближе.***
И вот теперь Юнги стоит посреди ванкуверского аэропорта, следит за тем, как в прозрачной воде искусственного прудика посреди фудкорта лениво плавает какая-то странная рыба, тоже очень похожая на механическую, и машет хвостом так же жизнерадостно, как механические Санты в витринах магазинов. Юнги не знает, что его ждет, но почему-то воодушевлен не на шутку. Впрочем, Сокджин его воодушевления не разделяет. — Может, все-таки, я сниму тебе отель, а? — предлагает он уже в шестой раз. — Ну, а вдруг дяди дома не будет? Куда ты пойдешь? — Нет, Джин, — снова отбрыкивается Юнги. — Я же тебе сказал: это лотерея, понимаешь? Если Сеул — это правильный поступок, то он встретит меня доброжелательно, и у меня все получится. Если нет… то у меня остались деньги на обратный билет. И тогда я вернусь и пойду работать к тебе в бар диджеем. Ты обещал сохранить мой барабан чангу, так что я иногда буду на нем играть, имей в виду! Найду себе Пуговку из канадских корейцев, и мы будем с ним вместе напиваться у тебя халявного пива по пятницам. Ок? — Обещаешь? — хватает его за рукав Джин. — Обещаю, — кивает Юнги. — Но я не вернусь. Сокджин честно старается не плакать, когда объявляют регистрацию на рейс, Юнги старается не плакать тоже. Но им обоим кажется, что в эти несколько часов жизнь дает крен, и в результате сворачивает на какую-то другую полосу. Может даже, встречную. — Сутки лёту? — вздыхает Джин. — Квартиру закрыл? Все вентили закрутил? — Ну, хочешь, проверь. У тебя же есть ключи, — пожимает плечами Юнги. — Я не хочу сейчас об этом думать. Мне, если честно, страшно немного… Сокджин понимает. Но считает, что для Юнги достаточно знать, что он всегда может вернуться и работать диджеем в баре. А Юнги недостаточно. В салоне самолета с сочным хвастливым кленовым листом на борту тепло и немного душно от назойливого гула голосов. В иллюминатор видно, как земля Канады, вся в рыжих холмах, уплывает из-под ног. Пройдут сутки, большую часть которых Юнги планирует поспать, если удастся, потом еще пара часов, и уже потом праздничный и приветливый, южный и теплый Сеул, родина юнгиных предков, распахнет Юнги свои объятия.***
Первой неожиданностью для сонного Юнги становится факт, что за окнами аэропорта его встречает приветливо не Сеул, а совершенно другой город, Инчхон. Второй неожиданностью становится то, что ни Сеул, ни Инчхон, несмотря на свою южность и предполагаемую теплоту, не собираются греть Юнги в объятиях, и тут дубак едва ли не посерьезнее канадского будет. Юнги пристраивается на бортик какого-то причудливого бассейна с сиреневым фонтаном и, подключившись к халявному вайфаю аэропорта, отзванивается Джину. — Привет из будущего! — машет он моргающей на него из окошка видеосвязи сонной физиономии, вспоминая, как они вместе перед вылетом развлекались подсчетами разницы во времени. — Здесь ничего так. Стильненько. Представляешь, аэропорт, оказывается, не в самом Сеуле, а в другом городе. Туда еще добираться надо… Сейчас пойду искать автобус. Джин что-то бурчит в трубку, потом отключается. Юнги смотрит недоуменно на экран, пыхтит обиженно, но потом все-таки перезванивает. — Я вызвал тебе такси, — заявляет Джин. — Убер, VIP категория. Там почему-то только VIP. И оплатил. Номер машины скинул сообщением. Не за что. — Спасибо, — Юнги растроган до зуда в глазах, — А тут, вот, Рождество везде… — Ну потому что везде Рождество. Не только там. Вообще везде. Послезавтра, — ехидничает Джин. — Там хоть ёлка есть? — Есть! — смеется Юнги и крутит телефоном так, чтобы пушистая ёлочка в центре нижнего зала попала в объектив. — Вот, видишь. — Серенькая какая-то… — мычит все еще не проснувшийся Джин. — Не серенькая, а серебряненькая, много ты понимаешь, — бурчит Юнги. — Очень стильная. И даже Санта тут есть. И показывает Джину Санту, кивающего своей механической головой точно так же, как в ванкуверских витринах. — Иди уже, — Сокджин все-таки улыбается очень добро, и даже ехидство у него какое-то доброе-предоброе. — Сообщение прислали, такси тебя ждет. Как встретишься со своим этим родственником, сразу же отзвонись. Помни, хён переживает! Юнги кивает напоследок механическому Санте, мол, не подведи и пожелай мне удачи, и смело устремляется к выходу из аэропорта, таща за собой на буксире огромный чемодан.
