Touch and Go

      Таксист попадается неразговорчивый. Корейский у Юнги очень смутный, а у таксиста, видимо, такой же смутный английский, поэтому дорога проходит в молчании. И только когда автомобиль пересекает длинный массивный мост, Юнги хочется спросить, не реку ли Хан они сейчас проезжают, поскольку Юнги много о ней наслышан, но вид у водителя такой суровый, что Юнги не решается.       В целом поездка получается довольно познавательной, их маршрут даже цепляет по краю знаменитый Каннам, поэтому Юнги изо всех сил вертит головой в разные стороны, чтобы как следует все вокруг разглядеть.       Сеул, конечно, совсем другой. Суетливее и массивнее Ванкувера. Более шумный. Бессовестно пахнет едой. Так сильно, что у Юнги сводит желудок голодным спазмом: он тут же вспоминает, что в последний раз ел в самолете, а с тех пор прошло уже довольно много времени.       Особенно едой пахнет на той узкой улочке, которая значится в дядином адресе. Юнги выходит из машины, и на него накидываются сразу запахи рыбного бульона, рамёна, жареных креветок и чего-то очень-очень острого. Кажется, так пахла кимчи — этот запах ушел из жизни Юнги вместе с родителями, но он все равно помнил его.       Водитель кланяется и уезжает очень быстро, и Юнги достает из кармана листок, сложенный втрое (наказ Джина записать все самое важное, потому что телефон может разрядиться). Цифра 54-102 светится облупившейся краской прямо перед юнгиным носом, выведенная через трафарет на беленой каменной ограде.       Этот район Сеула совсем другой: с притиснутыми друг к другу низкими частными домиками, чаще всего двухэтажными, с выставленными у входа торговыми прилавками, с большими жирными пятнами на асфальте, с любопытными редкими прохожими. — Ты чего звонок терзаешь, сынок? — раздается за спиной дребезжащий старушечий голос, когда Юнги нажимает на плоскую серую кнопку уже раз пятнадцатый в надежде, что в доме все-таки кто-то есть. — Турист что ли?       Старушка в спортивном костюме и с большой палкой для ходьбы в руках покидает через калитку двор дома напротив, останавливается рядом с Юнги и рассматривает его совершенно открыто и с любопытством. — Нет, я к дяде приехал, — показывает Юнги листок с адресом, — Здесь мой дядя живет… — Это к Мину-то? — кивает старушка. — Да, Мин Кюхён здесь же живет? — Жил когда-то, — кивает старушка. — Но съехал уже давно, а дом продал. Разве ты не знал? — А куда съехал, не знаете? Может, адрес оставил? — у Юнги начинает дрожать нижняя губа от нехорошего предчувствия. — Оставил, — кивает старушка. — В Бразилию он съехал, да. Сейчас, я посмотрю дома в блокноте, у меня где-то записано…       И она скрывается во дворе, оставляя Юнги с его огромным чемоданом посреди темной улицы.       Приехали, блять.

***

      К ближайшему отелю приходится тащиться аж через парк Университета Корё (так объяснила старушка), и Юнги уже всерьез подумывал было выбросить свой тяжелый чемодан, и только факт того, что в нем уютно устроился ноутбук Юнги и его теплая одежда, более теплая, чем та, которая сейчас на нем, остановил Юнги от этого необдуманного поступка.       Отель, к которому приводит его путеводный листок с чертежом, выведенным наслюнявленным карандашом для бровей, оказывается настолько втиснутым между высокими роскошными особняками Хоги-ро, что Юнги проходит мимо него целых три раза, прежде чем замечает вывеску.       Хозяйка за довольно скромную плату предоставляет Юнги небольшую комнатку с широкой кроватью европейского типа и прикроватным столиком, украшенным корейским позолоченным орнаментом. А потом показывает общую кухню, где Юнги может, наконец-то, заварить себе рамен, купленный тут же у владельцев отеля.       Рассматривая неясные тени на потолке своего номера, лежа на кровати неподвижно, так, словно боясь, что эти тени разбегутся, Юнги думает, что отсутствие в Сеуле дяди, у которого можно остановиться, было бы честно считать огромным знаком или сигналом, семафорящим Юнги убираться из этого города подобру-поздорову.       Сеул перестает казаться родным и приветливым, и Юнги напряженно думает, что он, конечно, смог бы на оставшиеся деньги снять хоть какое-то жилье, попробовать обустроиться здесь, найти работу и все такое, но…       А вдруг у него не получится? Деньги закончатся, и что тогда будет делать Юнги? — Возвращайся домой, — вздыхает в окошке видеосвязи Джин, выслушав грустную историю утрат и потерь в большом городе. — Пока у тебя еще есть деньги на билет, возвращайся домой. Ты попробовал и понял, что тебя там никто не ждет. Так бывает, увы. Возвращайся, чтобы мы могли встретить вместе Рождество. — Ты опять напьешься и будешь читать рэп, а я этого не переживу, — Юнги, кажется, плачет, потому что смех выталкивается через какие-то всхлипы, когда он пытается подшутить над другом. — Обязательно, — кивает Джин и улыбается мельтешащими пикселями (интернет в этом старомодном отеле так себе, конечно), — именно для того, чтобы довести тебя до самоубийства.       И, помолчав, добавляет: — Приезжай.

***

      Утром Джин снова вызывает для Юнги такси, и Юнги прикидывает, как долго он будет расплачиваться с Сокджином за его доброту, останавливается на слове «всегда» и затихает, глядя в окно.       Это, на самом деле, смешно: еще вчера он ехал тем же путем в Сеул, и его окрыляли тысячи надежд, и вот сегодня он уезжает из Сеула с мешком осколков этих надежд, прижимая их к себе так, что каждый колет сердце очень больно.       Он не смог.       Он не смог даже попробовать.       Видимо, из Юнги, действительно, не выйдет ничего путнего, как и констатировал периодически его бывший шеф.       Просто непонятно, по какой причине Сокджин все еще возится с ним.       Аэропорт в Инчхоне, в отличие от вчерашнего вечера, наполнен людьми под завязку: кажется, что весь блестящий белый плиточный пол вокруг стильной серебристой елки с кивающим Сантой заполнен снующими туда-сюда людьми.       Юнги останавливается возле Санты, смотрит, прищурившись, и говорит тихо-тихо, так, чтобы услышали только он и Санта: — Ты снова подвел меня, жулик, да?       Санта щурится, усмехается и кивает, и Юнги понимает, что таких, как он, у этого Санты — миллионы (все-таки суперзвезда), поэтому прислушиваться к каждой претензии он вряд ли станет. Но Юнги больше некому сказать о том, как он ненавидит Рождество и как его бесит привычка людей говорить о каких-то рождественских чудесах и загадываниях желаний. — Да уж, — соглашается со своими мыслями Юнги вслух, — таких чудес, как мне, ты, наверное, больше никому не дарил, правда?

***

      Пять лет назад аккурат в канун Рождества Юнги позвонили из посольства и сообщили о смерти родителей.       Ровно через год с ним связались из ректората университета, в котором он учился, и сообщили о том, что он не может продолжать обучение, поскольку предыдущий семестр так и не был оплачен. Родителей, которые зарабатывали на его учебу, больше не было. А сам Юнги пока столько не зарабатывал.       Три года назад Юнги пришлось под самый Новый год продать родительскую машину, чтобы хоть как-то рассчитаться с долгами за электричество и прочими коммунальными счетами, иначе коммунальная служба грозилась обеспечить ему новогоднюю ночь в темноте, холоде и без интернета.       Ну, а два года назад…       А два года назад Санта подкинул Юнги под дверь чью-то чужую посылку. В ней была коробка тошнотно-розовых конфет и новенький альбом всемирно известной кейпоп-звезды Пак Чимина. Поскольку адрес на посылке был написан именно Юнги, бегать по городу и искать адресата он не стал: он просто сметелил все конфеты, а потом с интересом рассматривал глянцевый альбом с фотографиями этого самого Пак Чимина, а потом вставил диск в деку дивиди и увидел…       Короче, два года назад Санта уронил Юнги в Пак Чимина. Что тоже, в свете последних событий, чудо так себе.       Справедливости ради, год назад ничего под Новый год с Юнги не произошло. Ни хорошего, ни плохого. Настолько ничего, что Юнги даже не заметил, что наступил Новый год. Он провел все праздничные дни в офисе, переделывая отчеты, в которых накосячил, поэтому явление отдохнувших и веселых коллег в офис по окончании праздников воспринял как личное оскорбление. — Ну уж зато в этом году ты отыгрался по полной, да, старик? — и вот сейчас Юнги стоит, засунув руки в карманы, опершись на свой тяжелый и громоздкий старый чемодан, и думает, что будет, если вдруг он не сумеет взять билет назад в Ванкувер. — Поживу здесь, в аэропорту, — грустно улыбается Юнги сам себе в воротник, — не выставят же они меня на улицу?

***

      Пока он волочет свой чемодан к билетным терминалам, ему начинает казаться, что люди вокруг приходят в какое-то внезапное оживление. Возможно, объявили регистрацию на очередной рейс или еще чего. И это даже забавно: толпа, будто по мановению волшебной палочки, начинает бурлить, приходит в броуновское движение, а гул голосов все усиливает и усиливает громкость. — Вот он, вот он! — кричит вдруг высокий парень совсем рядом и толкает Юнги плечом. — Что? — Юнги от неожиданности оборачивается слишком резко, так, что налетает на какую-то девушку, таранит ее углом чемодана и уже принимается было извиняться, но та почему-то не обращает внимания и продолжает смотреть совсем в другую сторону. — Содам, снимай, снимай! — визжит она по-английски, и тут же на Юнги сзади налетает еще кто-то, да так сильно, что он спотыкается о свой же чемодан, проезжается вместе с ним по скользкому полу, перегнувшись почти пополам через его ручку, пересекает пустой участок перед кассами и со страшным грохотом врезается в ограждение стильной серебряной елочки, той самой, которая показалась Сокджину невзрачной и серой.       Огромный механический Санта со своей жизнерадостной улыбкой, которая отсюда, снизу, кажется немного зловещей, содрогается от удара, скрипит, и его толстая тяжелая рука в красной варежке отрывается от тела и летит прямо в лицо Юнги.       И Юнги только успевает почувствовать, как все подозрительно стихает, а потом пространство вокруг заволакивает уютная и теплая темнота.