Touch and Go

      Если смотреть с неба на Бернаби, а потом скользнуть взглядом вправо и споткнуться глазами о странное зеленое пятно, то как раз увидишь обширные и дорогущие поля для гольфа, устроенные вокруг Сквинт-лейк. Само озеро настолько маленькое, что никому и в голову бы не пришло уделять ему внимание даже в самых подробных путеводителях. Так что, если чем и знаменито Сквинт-лейк, то своими наглыми утками, которых богатенькие любители гольфа разбаловали настолько, что обычный хлеб для них уже и не еда вовсе — подавай сладкие булочки, пончики и прочие деликатесы.       И каждый раз, приезжая сюда с пакетом пончиков для пернатых разбойников, Юнги возмущается вслух, но методично скармливает уткам лакомство. Он знает их по именам, которые сам же для них и придумал, и расстраивается, если какой-нибудь Джошуа или Кевин вдруг не прилетают на озеро в обычное время.       Сюда приходит Юнги на следующее утро после возвращения в Ванкувер. И отсюда, как обычно, отправляется в Пембертон Хайс навестить могилу родителей. — У меня не получилось, мам, — вздыхает Юнги, глядя на то, как треплет студеный зимний ветер черную ленту на букете, прикрепленном к могильной плите.       С утра на город рухнул такой звенящий снегопад, превратившийся к обеду в такую плотную метель, что Юнги дважды передумывал ехать и в Бернаби и к родителям, но ему нужно было подумать. А лучшего способа, чем тот, к которому он привык, Юнги придумать пока не мог.       Утки.       И кладбище. — Я попытался, но, знаешь, я, кажется, неудачник, — качает головой Юнги. — Мы вчера говорили с Сокджином, и он снова предложил мне работу в его баре. Я знаю, что ты скажешь, пап, но, в конце концов, он обещает платить мне даже больше, чем я зарабатывал в офисе, так что… Вы разочарованы во мне, да? Что поделать, раз ваш сын настолько лошара, что самые большие свои деньги смог заработать, получив ударом по башке варежкой механического Санты. Смешно, правда?       Юнги долго еще рассказывает родителям о том, как встретил Пак Чимина, и как Чимин предложил его поцеловать, и как Юнги отказался, дурак. Потому что надо быть феерическим идиотом, чтобы проебать шанс, который дается, кажется, раз в жизни. А в его случае — раз во всех его жизнях со всеми реинкарнациями.       С кладбища Юнги всегда уезжает умиротворенным. Он выговаривается, рассказывает могильным плитам о своих сомнениях и надеждах, и тишина среди кладбищенских рядов кажется ему молчаливой поддержкой.       В этот раз дорога назад кажется Юнги такой долгой. Наверное, все дело в том, что снег становится совсем мокрым, таким, каким он мягко ложился на крыло самолета, когда Юнги, уткнувшись носом в стекло иллюминатора, смотрел, как остается позади здание аэропорта, как заметает снег следы, оставленные Юнги в этом городе, в этой стране, и в жизни Чимина, конечно, тоже.       Маленькая несчастливая звездочка.       Знал бы он, как светло от него, от воспоминаний о тех минутах, когда он был совсем рядом, как тепло. Юнги не жалеет, что все-таки решился признаться. Может быть, для Чимина это ничего и не значило, но, если хотя бы на минутку сердечко его осветилось радостью, хотя бы крошечной крупинкой счастья, значит, все эти события Рождества случились не зря.       У Джина в баре пока довольно тихо, и Юнги думает, что мог бы начать работать прямо сегодня, потому что, если честно, встречать новый год безработным не очень хочется. — Знаешь, я посоветовался с родителями, — входя в бар, орет Юнги в сторону подсобки, откуда доносится джиново копошение, и путается в шарфе, пытаясь его размотать, справляется с ним, правда, с трудом, и продолжает уже тише, потому что Джин появляется в зоне видимости, правда, совершенно с другой от копошения стороны, — и родители меня поддержали. Я буду работать у тебя. — И я приму этот вариант и сделаю вид, что ты не согласился на мое предложение просто потому, что у тебя нет пока других вариантов, — кивает Джин. — А кто это у тебя там в подсобке? — А, — машет рукой Джин, — это там новый бармен. Я поручил ему навести ревизию на складе алкоголя. — Ты взял нового бармена? — удивляется Юнги. — Я думал, мы будем работать с тобой вдвоем. — Я тоже так думал, — кивает Джин, — но передумал. Новогодние каникулы — горячая пора. Лишние руки нам с тобой тут не помешают. Я схожу к соседям насчет оплаты за электричество, а ты тут не обижай мальчонку, он в нашем деле новичок. Кстати, ничего такой, симпатичный… Вполне сгодился бы на роль Пуговки.       Джин хихикает противно, его лицо принимает уже знакомое выражение прирожденной свахи, которой не терпится организовать чей-нибудь союз, и выходит за дверь, впуская в бар немного безумной метели.       Юнги плетется к своему диджейскому мостику — двум массивным и жутко старомодным колонкам, разбитому пульту и странной пародии на самодельный стробоскоп. — Да уж, — вздыхает Юнги, но за спиной хлопает дверь подсобки, и Юнги собирается обернуться, чтобы поздороваться, познакомиться…       И обернуться у него выходит немного резче, чем он планировал, после того, как он слышит приглушенное: — Привет.       Этот пацан выглядит точь-в-точь как Пак Чимин.       Потому что это, блять, и есть Пак Чимин — маленькая уютная Пуговка в объемном бежевом свитере крупной вязки и голубых джинсах, в странноватых очках на носу и с аккуратно уложенными на косой пробор волосами.       Только вот непонятно, что он тут делает.       И пока Юнги пытается идентифицировать происходящее хоть как-то, Чимин широко улыбается и шагает навстречу. — Ты что здесь делаешь? — оглушающе громким шепотом недоумевает Юнги. — Работаю барменом, — кивает Чимин на фартук, который повязан вокруг его тонкой талии, и делает еще шаг навстречу. — Ты что, приехал сюда? Серьезно? — Юнги сомневается, конечно, но может же так быть, что он попросту замерз и заснул там, где-то на берегу Сквинт-лейк или в Пембертон Хайс, и теперь видит довольно спорный, но очень волнующий сон… — Судя по тому, что я сейчас здесь стою, наверное, все-таки, да, — хихикает Чимин, от души наслаждаясь растерянным юнгиным видом. — Как ты нашел это место, я же не оставил тебе адреса? — Юнги даже глаза трет тыльной стороной ладони. — «Бар в промзоне недалеко от Бат-роуд. Рядом китайский ресторанчик, поэтому все думают, что в этом баре тоже работают только китайцы» — цитирует Чимин. — Я просто загуглил. — Просто загуглил… — кивает Юнги. — И это точно ты? — Столько вопросов, — смеется Чимин, — и ни одного правильного… — А какой правильный? — все еще таращится на него Юнги. — Ты не мог бы меня поцеловать? — подсказывает Чимин. — Ты не мог бы меня поцеловать? — повторяет Юнги и шагает навстречу. — Мог бы, — отводит глаза в сторону Чимин, — но сначала я потанцую.       Мелодия Tango in Harlem звучала в этом баре уже столько раз, что деревянные стены выучили ее наизусть. Но Юнги может поклясться, что еще не разу не слышал ее так отчетливо. Как сейчас, когда каждый такт и каждый скрежет гитарной струны отражается в движениях гибкого тела, стройных тонких рук и сильных ног, мелодия впитывается не в уши, а в самую душу, и замирает там навсегда.       Юнги не может дослушать песню до конца.       И танец досмотреть до конца он тоже не может.       Не сегодня.       Он вминает хрупкое тело Чимина в огромную старомодную колонку и целует так напористо, и ему так вкусно от всего этого — от привкуса чего-то сладкого и ванильного на губах, от короткого вздоха, замершего под ребрами, от всхлипа неожиданности, от горячих чиминовых рук на своих плечах, — так вкусно, и он во всем этом вкусе и ощущении так тонет, как будто именно к этому и шел он сквозь все свои безрадостные и серые Рождества. — Ты что, сбежал из Сеула? — таращит глаза Юнги на Чимина потом, когда уже Сокджин получает свою порцию негодования за то, что «хорошие и по-настоящему честные люди не будут скрывать от своего лучшего друга, что к нему приезжает любовь всей его жизни», когда уже, после длительного препирательства, Чимин все-таки выторговывает себе право остановиться у Юнги в той самой «двухкомнатной конуре на Бат-роуд» и клянется, что из него получится «лучший в мире сосед по комнате, а уж парень из него получится и вовсе неподражаемый» и что «ни к какой роскошной обстановке я не привык, перестань, пожалуйста, Юнги, я до семнадцати лет вообще на втором ярусе кровати спал», когда уже… короче, потом, когда Сокджин закрывает бар для посетителей, а сам устраивается с бокалом виски за барной стойкой и внимательно слушает рассказ Чимина о том, как он принял решение взять творческую паузу. — Ну, скажем, это не совсем так, — качает головой Чимин. — Я не могу насовсем сбежать из Сеула, все-таки у меня там родители, брат, а еще мои поклонники, которые меня очень любят, моя команда. Но я сбежал пока из своей творческой жизни, потому что… наверное, мне нужно отдохнуть, а еще… я тут случайно узнал, что есть на свете человек, который любит меня уже давно, и мне захотелось познакомиться с ним поближе, узнать, какова она вообще на вкус, эта любовь. — Ванильная, — отвечает Юнги смущенно и облизывает губы. — Не путай вкус высокого чувства со вкусом остатков моего Шеридан’са, — мягко шлепает его по губам Джин. — На сегодня я вас отпускаю. Иди, Юнги, устраивай свою Пуговку. Но завтра чтобы оба на работе как штык. До нового года всего один день, а нам надо еще добежать до канадской границы и обратно. — Он так говорит, когда собирается съездить за товаром в порт, — поясняет Юнги, когда они с Чимином выходят на улицу, и на ресницах Чимина сразу же оседает седой хрустальный иней, — И пока мы еще не пришли ко мне домой, пока я не увидел тебя в своей гостиной, не почувствовал твой запах среди привычных мне обыденных запахов, пока, короче говоря, я не размечтался, скажи мне… скажи мне, что ты не исчезнешь через несколько дней и не превратишься снова всего лишь в плакат на стене. Скажи мне так, чтобы я поверил, потому что поверить в это все довольно трудно… Почему? — У меня плохое зрение, Юнги, — улыбается Чимин, и снежинки, кружась, опускаются на его плечи, на челку, выглядывающую из-под шапки с огромным помпоном, опускаются и тают на полных губах, — плохое. Я почти не вижу людей вокруг себя, если они не оказываются слишком близко. И тут вдруг ты оказался слишком близко, и я разглядел. И не только тебя разглядел. Я в твоих глазах увидел себя таким, каким меня, и правда, можно по-настоящему полюбить, наверное. Я был таким красивым и таким… похожим на мечту, что сам в себя влюбился. А заодно влюбился и в глаза, в которых себя увидел таким. Как думаешь, Юнги, любовь — это очень заразно?

***

      И на этом история Юнги, который не любил Рождество до недавнего времени, и Чимина, которому нужно было как следует разглядеть себя в глазах напротив, чтобы полюбить себя так, как он этого заслуживает, могла бы и закончиться.       Если бы у Чимина не было хороших друзей-коллег, от которых скрыться, даже на другом конце света, не так-то просто.       Примерно без четверти восемь, когда Новогодняя ночь уже постепенно заступала на свою почетную вахту, а с окружающих Ванкувер холмов начал подниматься в воздух прозрачный пар, знаменующий наступление новогодних морозов, тяжелая деревянная дверь в бар Сокджина открывается странным агрессивным рывком, как будто кто-то огромный пытается проникнуть внутрь без разрешения. Немногочисленные посетители разом оборачиваются, наверное, больше потому, что никто из них никогда не видел, чтобы дверь в бар открывали, попутно вырывая с корнем висящие над дверью колокольчики. — Извините, — Намджун поправляет на носу очки и вглядывается в темноту бара, — а где я могу найти Мин Юнги? — Юнги, — зовет Сокджин, подходя к новоприбывшему и внимательно осматривая нанесенный двери ущерб, — к тебе посетитель. Не сочти за труд, когда будешь с ним разговаривать, уточни, каким талантом нужно обладать, чтобы выдрать с корнем колокольчики, которые были вколочены в эту потолочную балку еще в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году и до сих пор на них никому не приходило в голову покушаться? — Я все оплачу, извините, ради бога, — сникает посетитель, снова поправляет очки, а потом его взгляд останавливается на лице Сокджина, и он замирает.       В этом замершем состоянии он пребывает все то время, пока к нему подходит Юнги, пока он уводит Намджуна к своему диджейскому пульту, пока сметает провода и штекеры, чтобы освободить место, куда гость смог бы присесть, а также пока интересуется целью визита. — Как зовут этого… парня? — вдруг отмирает Намджун, когда Юнги уже всерьез подумывает вызывать экзорциста. — Кого? — оборачивается Юнги. — Сокджина? — Сокджина… — повторяет Намджун и дико, нечеловечески краснеет.       И у Юнги только прибавляется вопросов, потому что в этот момент дверь бара снова открывается, и в комнату вваливаются Хосок, Чонгук и Тэхен, одетый в национальный костюм канадских индейцев. — Гукки? — недоуменно высовывается из-за стола Чимин, машинально вытирая мокрые руки о фартук, — что вы все здесь делаете? Тэхен, почему ты так одет? — Детишки потерялись без своего лидера, а я не мог пройти мимо стильной одежды, ты же понимаешь, — поясняет Тэхен, а Чонгук молча подходит к Чимину и обнимает его, перегнувшись через барную стойку. — Где потерялись? — хлопает ресницами Чимин, пытаясь выглянуть из-за широкого чонгукова плеча, — в Канаде? — Вообще-то, в жизни, — поясняет Хосок, — но и в Канаде немножко тоже. Намджун, вообще-то, приехал к Мин Юнги с деловым предложением: его кроет вдохновением, и он уже почти сляпал мой дебютный альбом, но не хватает свежего взгляда вот этого пришибленного. И еще он рассказывал про какой-то барабан.       Сокджин прищуривается и помечает у себя в блокнотике Хосока как первого, кого он выдворит из бара, потому что нельзя при нем обижать его друга и говорить о его барабане в столь уничижительном тоне.       Потом помечает Чонгука, как второго, кого он выдворит, потому что нельзя позволять посторонним личностям душить его бармена, особенно когда впереди новогодняя ночь, и одному Сокджину не справиться.       Потом помечает Тэхена, потому что Сокджин в принципе не привык, чтобы в его баре находился еще кто-то настолько же красивый, как он сам. А национального костюма канадских индейцев у Сокджина, к сожалению, нет.       На этом список приходится прервать, потому что перед ним возникает смущенное в край лицо Намджуна. — Я не успел представиться. Меня зовут Намджун.

***

— Ну и почему бы тебе не откликнуться на предложение этого Намджуна? — Джин кивает в сторону устроившейся за столиками компании немного смущенно, но продолжает выполнять свои обязанности за стойкой, что не мешает ему своевременно совать нос в дела Юнги. — Помнишь, я говорил тебе, что моя поездка в Сеул — это лотерея? Я не выиграл, так что не о чем теперь говорить. — Большей глупости я в жизни не слышал, — вздыхает за спиной голос Хосока. — Во-первых, всегда можно купить еще один лотерейный билет, разве нет? А во-вторых, мы ведь можем сотрудничать и на расстоянии. — Этот вампир нуждается в свежей крови, — хлопает Хосока по плечу, подходя сзади, Чимин, — и он не отступится, пока не вцепится в твое горло. — Я впервые в жизни продвигаю свой хип-хоп-альбом, — фыркает Хосок и оглядывается на Намджуна, сидящего за столиком и смущенно ковыряющего салфетку, — конечно, я живым тебя не выпущу из своих лап. Тем более, что Намджун говорит… — Интересно, а почему Намджун сам не подходит и не обсуждает это с нами? — вдруг вклинивается в разговор Сокджин, и так внезапно краснеет ушами, что все многозначительно переглядываются.       В баре на секунду становится тихо, но уже через мгновение входная дверь распахивается со звоном прибитых заново чонгуковым умением колокольчиков, и в помещение вваливается первая компания посетителей, тут же отвлекая Сокджина. — Мне иногда становится страшно однажды вдруг проснуться, — говорит Юнги, поглядывая на управляющегося за стойкой Чимина, — и понять, что все это мне приснилось, что… что это все не всерьез. — Понимаю, — Хосок смотрит Юнги в глаза, и он непривычно серьезен, и даже выпитые шоты не делают его взгляд менее твердым, а слова менее весомыми, — ты думаешь, что такого не бывает — чтобы звезда Пак Чимин вдруг приехал к простому парню Юнги… куда-то в глушь Канады… и все это не прикол? — Да уж, — вздыхает Юнги. Об этом он думает со вчерашнего вечера, и сейчас, с появлением бравой команды Чимина, мысли эти начинают суетиться в голове с огромной скоростью. — Он ведь совсем ничего про меня не знает… А во мне столько поводов для разочарований, что я ему пожалуй, блокнот подарю… чтобы записывал и не забыл ни одного… — Он знает про тебя главное, — улыбается Хосок так по-доброму, что Юнги становится непонятно, где этот человек с мудрым взглядом и такой теплой улыбкой скрывался в Хосоке до сих пор? — Он знает, что ты умеешь любить. Долго. Преданно. Что твоя любовь осязаема: только руку протянуть. Ее можно потрогать, поэтому в нее легче верится. — Но разве я… разве я не слишком для Чимина…как бы это сказать… — Юнги смотрит на Хосока так жалобно, что у Чимина, бросающего периодически на беседующих парней быстрые взгляды из-за своей стойки, сжимается сердце. — Прост? Не слишком ли ты для Чимина прост? — Хосок кладет руку Юнги на плечо и легонько сжимает его пальцами. — Думаю, сложных он в своей жизни уже насмотрелся вдоволь.       Юнги возвращается за свой диджейский пульт и врубает что-то очень привычно-новогоднее, отчего у всех всегда и сразу вспыхивает новогоднее настроение. Юнги так увлекается подборкой плейлиста, что не сразу замечает копошение за своей спиной. А когда он оборачивается, то видит довольную физиономию Чимина, прилаживающего венок из омелы аккурат над диджейским пультом. — Это значит, что в полночь любой желающий может подойти и поцеловать диджея? — уточняет весело какая-то женщина из толпы. — Конечно, — насупливается Чимин и складывает руки на груди, — только этому желающему нужно будет сначала сразиться с драконом. — А кто у нас дракон? — смеется Юнги. — А дракон у нас — это я, — Чимин обнимает его за шею и приближает к нему лицо настолько, что кончики губ касаются ресниц Юнги. — И полуночи дракон ждать точно не намерен.