Touch and Go

      Рождественский сочельник всегда был для Юнги временем особенным. И хотя он знал, что ничего чудесного не происходит, что жизнь устроена так, что злое колдовство в ней встретить вероятнее, чем доброе волшебство, он все равно почему-то в рождественский сочельник всегда ждал, что случится обязательно чудо. Хотя бы самое маленькое.       А в этом году такое чудо ему хотелось сделать самому.       Для Чимина.       Который все эти дни заботился о нем, несмотря на свой высокий статус звезды и вообще — дикую занятость. Хотелось для Чимина чуда, и Юнги придумал, как он это сделает.       Новенький телефон шмыгал по веб-страницам так легко и оперативно, что Юнги иногда даже не успевал коснуться пальцами экрана, как телефон уже выдавал ему всю ту информацию, что хозяин хотел получить.       Когда же все было сделано, Юнги оставалось только устроиться на кровати и ждать, когда все вернутся с фотосессии. Когда вернется Чимин.       Юнги много думал о вчерашнем подслушанном разговоре. О том, насколько тесен весь этот мир знаменитостей, так, что и не развернуться в нем. И о том, что здесь хватает места только для работы, а для настоящих человеческих чувств ни места, ни времени, ни сил уже и не остается.       Юнги поначалу было непонятно, почему Чонгуку и Тэхену так тяжело и приходится скрывать свои отношения. Но потом он погуглил, и до него постепенно начала доходить во всей полноте разница между Канадой и Южной Кореей, разница в культурах обеих стран и том, насколько по-разному общество воспринимает и реагирует на спорные явления.       Собственный интерес к представителям своего пола и полное отсутствие интереса к представителям пола противоположного Юнги почувствовал, понял и принял уже давно. Впрочем, в его жизни это не было сопряжено ни с осуждением окружающих, ни с предвзятостью в профессиональной сфере. Просто так было — и так общество это и воспринимало. Так есть — и все.       В Южной Корее все с этим было иначе.       Общество, которое разодрало бы когтями каждого, кто посмел бы обвинить продвинутую Корею в нетолерантности или несовременности в любых вопросах, теми же самыми когтями с готовностью рвало на части любого, кто посмел бы противопоставить себя традиции и статусу кво.       Страна двойных стандартов — так когда-то папа называл Южную Корею, когда пытался объяснить Юнги, почему они с матерью покинули родину. И сейчас, листая страницы новостей, пестрящие скандалами и обвинениями, констатациями рушащихся карьер и жизней представителей творческой элиты, которые занимались тем же, чем занимались абсолютно все, но просто не смогли достаточно тщательно это скрыть, Юнги понимал, что имел в виду отец.       Президенты величайших компаний, фирм, гремевших на весь мир своим уникальным производством, смело отправлялись в тюрьму за уклонение от уплаты налогов только для того, чтобы отвлечь общественность от своих более серьезных прегрешений, которые могли бросить тень на высокопоставленных персон, тех самых, которые в эту же тюрьму их и отправляли.       В этой паутине трудно было разобраться, эту систему жизни трудно было понять.       Чимчим-пуговка, вынужденный надевать образ Пак Чимина, чтоб продать себя подороже, влюбить в себя, поработить и поставить на колени как можно больше поклонников, на деле не имел права ответить на любовь хотя бы одного из них.       Не имел права.       Спрятанный за телеэкраном, он, как кукла в витрине, должен был быть недосягаемым, потому что, сумей кто-то до него дотянуться, тут же понял бы, что это вовсе не волшебная хрупкая фея, залетевшая в эту витрину из сказки, а обыкновенное пластмассовое изделие, пусть и очень красивое.       А пластмассовое изделие никто не любит. У пластмассового изделия может быть только один хозяин, и только лишь оставаясь в витрине, пластмассовое изделие способно оставаться мечтой миллионов.       До тех пор, пока кто-то один не возьмет куклу из витрины и не полюбит ее по-настоящему.       В эту секунду все остальные миллионы потеряют к кукле интерес.       «Мечта миллионов не может принадлежать одному» — кажется, так сказала одна молодая и мудрая не по годам женщина, которая играла свою роль красивой куклы в витрине до тех пор, пока витринное стекло не треснуло, и она не оказалась погребена под его осколками.       Юнги подготовился к сегодняшнему вечеру основательно. Он решил, что устроит для Чимина приятный рождественский ужин, закажет для него блюда, которые он любит (благо, этой информации в его профайле на каждом фанакке завались), будет говорить ему о том, что… Юнги пока не знает, о чем, но обязательно найдет для Чимина теплые и благодарные слова…

***

— У меня очень мало времени, — Чимин врывается в номер, бормоча что-то на ходу, снимая с себя одежду и бросая ее на кресло. — Извини, Юнги, я не разбудил тебя? У меня до вечернего шоу — два с половиной часа, и я… кажется… даже не успеваю принять душ… Ай, хотя, пошли они все в задницу, душ я приму, чего бы мне это ни стоило! — Не скучай тут без нас, — улыбается Чимин, выходя из ванной, завернутый в белый гостиничный халат. — Наверное, ты не привык встречать Рождество один, да? К сожалению, сегодня придётся.       Юнги молча смотрит на него и из всех сил старается не разреветься, потому что именно к этому он, вообще-то, и привык — встречать Рождество в одиночестве, и как раз сегодня он изо всех сил надеялся встретить его с кем-то, и не с кем-то вообще, впервые за долгое время, а с кем-то конкретным… С Чимином… Ведь есть же примета, что с кем встретишь… или она про Новый год?       Горло сжимает колючий комок, пока Чимин рассказывает, что сначала они поедут на шоу, где проторчат примерно до одиннадцати, а потом отправятся сразу в ресторан, потому что всей команде надо выпустить пар: они так все устали за этот год, что Чимин просто обязан организовать для них праздник, и уж насколько там все это затянется, может предсказать только Господь Бог или крайний час работы ресторана.       Юнги находит в себе силы кивнуть и даже сдерживает слезы, когда Чимин присаживается на минутку на край его кровати, протягивает руку и прикасается ко лбу Юнги прохладной маленькой ладошкой. — Ты нормально себя чувствуешь?       Юнги кивает, стараясь не выдать своих теснящихся в горле всхлипов. — Врач сказал, что у тебя в норме все показатели, — поясняет Чимин. — Попросил контролировать периодически, но, в принципе, ты уже вполне можешь сесть в самолет. Доктор Бан говорит, что ты — большой везунчик, Юнги. Мы завтра возвращаемся в Сеул, но ты можешь оставаться в этом номере под присмотром Седжина столько, сколько посчитаешь нужным. — Я… тогда я куплю билет… на завтра на вторую половину дня, — голос у Юнги такой подавленный, что Чимин с беспокойством смотрит на него и касается ладошкой лба еще раз.       Горло Юнги сжимается, как будто кто-то очень сильный сдавливает его своей железной рукой. Тот же самый механический Санта Клаус… вполне бы мог.       Чимин смотрит на Юнги и молчит, а Юнги…       Юнги вдруг до боли, до слез, до судорожно сжатых пальцев на простыне хочется домой.       В Канаду.       К Джину.       Туда, где все понятно и привычно, где есть хотя бы один человек, которому всегда до Юнги есть дело, где никто не носится вокруг, рассказывая, как ему некогда и как для него важно сделать праздник ДЛЯ КОГО-ТО ДРУГОГО…       Где Джин внимательно выслушает о том, как Юнги готовился к романтическому вечеру с Чимином, и этот вечер, который теперь еще, оказывается, превратился в «последний вечер с Чимином», Юнги проведет абсолютно один.       Джин внимательно выслушает. Назовет Юнги лошарой и неудачником. Нальет пива. И, может быть, будет еще долго троллить Юнги этим его фиаско. Но Юнги даже от этого будет чувствовать себя… дома.       Домой.       Чимин подмигивает, улыбается лучисто и тепло, скрывается в соседней комнате, продолжает собираться, что-то еще рассказывая на ходу.       Юнги не слушает, что именно.       Комок в горле встает как-то колюче и поперек, так, что даже уши закладывает. И все внимание Юнги сосредоточивается на том, чтобы не выпустить этот комок за кромку ресниц в виде обиженных горячих слез.       Домой.

***

      Доставку приносят в одиннадцать. Как раз в то время, когда у Чимина должно было бы закончиться шоу. Оно и закончилось, где-то там, в огромном зале, размером со стадион. И сейчас Чимин, наверное, несется в сопровождении своей команды в свой рождественский праздник.       А перед Юнги стоит несколько пакетов, в которых, аккуратно упакованные работниками ресторана, пропитывают теплом упаковочный картон лакомства, которые Юнги с такой любовью выбирал на сайте для Чимина.       «Я люблю жареную курочку» — говорил в интервью Чимин, улыбаясь мечтательно, — «но мне никогда ее нельзя, диета же».       Упаковка с жареной курочкой похожа на желтого веселого цыпленка, украшенного цветными стикерами.       Юнги выставляет коробку на маленький столик. Рядом помещаются в ряд две упаковки с кимпабами и теплая еще коробка с хоттоками. «Хоттоки мне иногда даже снятся, не поверишь!» — смеялся Чимин в другом интервью. — «Ты пробовал когда-нибудь хоттоки?».       Последним на стол Юнги выставляет охлажденную бутылку вина.       Там, в кухонной части номера, есть бокалы и штопор (Юнги проверил, все заранее вымыл и насухо вытер салфетками), там есть даже свечи в выдвижном ящике.       Юнги красиво накрыл бы на стол, они сидели бы с Чимином, смотрели на романтичный рождественский вид украшенных улиц за окном, и Юнги бы рассказал… и, наверное, все-таки признался бы… Чимин бы понял, точно понял бы…       Юнги вздыхает и отходит от столика.       Есть не хочется.       Хочется лечь и проспать оставшееся время до рейса, а потом просто сесть в самолет и вернуться в свою спокойную привычную жизнь, где Чимин был всего лишь постером над кроватью.       Но Юнги спать, конечно, не ложится.       Он одевается и спускается вниз, в холл отеля, проходит незамеченным мимо администраторов у ресепшна, сжимая электронный ключ, выскальзывает на улицу.       Он не знает, куда направляется, ему просто хочется запомнить воздух этого чужого для него мира, который он покинет уже завтра. Юнги хочется впитать в себя как можно больше этого воздуха, потому что уже через сутки у него не останется ничего, чтобы дышать.       Чимин любит Рождество.       Он часто говорил об этом в интервью.       Юнги сжимает руками щеки и ему страшно от того, насколько они горячие.       Чимин любит Рождество.       Юнги любит Чимина.       А Рождество делает Юнги несчастным.       Вот и вся простая арифметика этого мира.       Наверное, ничего не изменится.       Никогда.       Раскрашенные белой краской витрины Инчхона тлеют изнутри матовой подсветкой, наверное, чтобы рождественские украшения казались более сказочными.       Кого это может обмануть?       Юнги ищет глазами хотя бы одного механического Санту на этой улице. Но, как назло, не попадается ни одного. — Интересно, и за что же ты меня так не любишь, а? — поднимает глаза к ночному небу Юнги. У Санта Клауса к нему, абсолютно точно, — огромный зуб.       Черное небо кажется глянцевым, как декорации в том огромном зале, где сегодня выступает Чимин.       Может быть, где-то там, в глубине черного неба именно сейчас пролетает на своих гребанных оленях гребанный Санта, который, если по-честному, уже и так достаточно задолжал Юнги чудес и счастья, но в этом году просто превзошел сам себя. — Что я сделал тебе такого, что ты уже пятый год тычешь меня мордой во всю эту рождественскую шелуху, заставляя снова и снова верить, и верить… и верить… и верить… и каждый раз демонстрируешь, что верить не стоило. — Ты с кем-то разговариваешь? — слышит он за спиной легкое, как шорох снега под подошвой, — Юнги?       Юнги резко оборачивается.       Чимин стоит у неприметной двери в торцовой стене отеля, такой хрупкий, такой уставший и расстроенный, что к нему хочется подойти, обнять нежно-нежно, так, чтобы ему в твоих руках стало тепло и безопасно, и так и держать, закрывая от всего мира. — Почему… почему ты пришел? — давится собственным вопросом Юнги, — Ты же собирался… И почему ты здесь один? — Я сбежал… Просто… Не было никакого настроения праздновать, и я просто… вызвал такси и уехал… сбежал… Чонгук меня убьет, — Чимин говорит это жалобно, и в глазах его сверкают слезы. — Они вырубили мне подсветку на авансцене, представляешь? Представляешь? Я готовил этот номер два месяца, а в итоге зрители смогли увидеть только две части постановки из трех — правого крыла подтанцовки просто не было видно… — Они… — это, наверное… — Юнги пытается понять, о чем вообще идет речь, но он слишком мало понимает во всех этих делах.       Он подхватывает Чимина под руку и входит вместе с ним в неприметную боковую дверь. Сотрудник отеля недоуменно оглядывает их, узнает Чимина, поднимает бровь, но Юнги показывает электронный ключ от комнаты, и мужчина в униформе вызывает служебный лифт. — Шоу, в котором я сегодня участвовал, — это шоу одного канала, который привык, что именно его артисты занимают первые места, — поясняет Чимин, входя следом за Юнги в лифт, — а тут случайно удалось мне… наверное, это была месть или попытка показать, что я настолько плох, что недостоин называться лучшим… Они просто испортили мое выступление, а я даже ничего не мог сделать… Вот так.       Чимин входит в номер следом за Юнги, присаживается в кресло, и вид у него обреченный настолько, что у Юнги нехорошо болит где-то по ту сторону ребер.       Но взгляд Чимина падает на почти накрытый столик, мажет по коробкам с едой, останавливается на бутылке с вином. — О, прости… — он поднимает глаза на Юнги. — Ты, наверное, ужинал, да? Ты… продолжай… — Нет, — качает головой Юнги и опускается в соседнее кресло. Ноги дрожат. — Я это приготовил для тебя…

***

— Честно говоря, — Чимин хихикает, выйдя из душа в своем домашнем расхристанном прикиде и сразу превращаясь в Чимчима-пуговку, — для меня никогда не готовили рождественского ужина и не накрывали вот такого романтичного стола, то есть, лично для меня — никогда. — Ну, технически, все это приготовил не я, а очень профессиональные ребята из ресторана, так что… — смущается Юнги. — Но мне очень хотелось поблагодарить тебя за твою доброту и заботу обо мне… — Не стоило, — хихикает Чимин, запуская короткие пальчики в коробку с кусочками курицы в соусе, — ох, как я люблю эту вкуснятину… Ты как знал! — Я и знал, — вдруг неожиданно для себя сообщает Юнги. И тут же осекается. — В смысле? — все еще улыбается Чимин. — Загуглил? — Ага, — кивает Юнги. — Тебе можно выпить немного вина? Все-таки, праздник… — Давай, я сам налью. Знаешь, в детстве я мечтал быть барменом! Я даже посмотрел пару видеоуроков, а потом репетировал на кухне, пока мама не застала меня за этим занятием. Она потом долго воспитывала меня, рассказывая, что к спиртному детям прикасаться нельзя, — кивает Чимин. — Хорошо, что сейчас я уже вырос, и завтра никакого расписания: только собраться с утра, доехать до Сеула, и можно расслабиться примерно на… кажется, меня изгнали из новогодних эфиров почти со всех каналов, так что проведу трансу для фанатов — и все. — Поехали со мной в Канаду? — вдруг предлагает Юнги.       Чимин поднимает на него глаза очень медленно.       И Юнги тонет в этих глазах. тонет.       И ему нужно сделать всего лишь вдох, чтобы остановиться, зацепиться из последних сил за здравый смысл, вспомнить, кто он и откуда, и кто Чимин, и какая между ними пропасть, и тогда, может, получится выплыть…       Но глаза Чимина огромные, влажные, они затягивают, как омуты.       И Юнги решается тонуть. — Отдохнешь, познакомишься с новыми людьми, ты ведь не был в Ванкувере? У меня есть друг Джин, да ты с ним уже и знаком, в общем-то, так вот у него бар в промзоне недалеко от Бат-роуд. Рядом китайский ресторанчик, поэтому все думают, что в этом баре тоже работают только китайцы. Джин ржет, когда с ним фоткаются со словами «Надо же, какой высокий и красивый китаец!»… — Юнги и сам чувствует, что его несет, и по лицу Чимина тоже видно, что лишней информации уже слишком много, но Юнги ничего не может с собой поделать. — А потом мы поедем на каток… Правда, я не умею кататься, а ты умеешь? Я буду ходить за тобой по льду, держать тебя за руку, чтобы ты не упал. А еще в пруду Бернаби есть утки, и они такие капризные, что едят только сладкие булки, а простой хлеб не хотят. Мы можем покормить их. Правда, у меня в квартире только одна спальня, но мы что-нибудь придумаем, и… — Юнги, — вдруг Чимин протягивает руку и легонько хлопает Юнги по руке, — спасибо тебе, но вряд ли я смогу… — Я люблю тебя, — вдруг выпаливает Юнги, как будто боится, что вот он сейчас моргнет — и сразу же наступит утро, и все это время, проведенное с Чимином, будет уже позади, а он так и не успеет сказать все то, ради чего… наверное, Юнги только сейчас это и понимает… ради чего он и жил-то все это время, ради чего и были все эти ужасные-ужасные Рождества, ради чего… — Я люблю тебя.       Чимин застывает, и его лицо вытягивается. — Давно люблю, — Юнги смотрит пристально, не отводя глаз, потому что ему кажется, что, если он отпустит чиминов взгляд, все вообще разрушится, все и сразу, — уже давно. Пару лет, наверное. У меня твой постер над кроватью висит… и в ноутбуке много папок с твоими фотками и видео всякими… Я знаю про тебя все, даже как звали твою собаку, которая умерла, когда ты был в первом классе. — Чангу, — шепчет Чимин, не отрывая от Юнги взгляда. — Чангу, — кивает Юнги. — Я играю на барабане чангу. Не потому что собака, просто так совпало… — Юнги, — Чимин меняет свою позу в кресле очень осторожно, наверное, так его учила охрана, когда рассказывала, как себя вести при встрече с сумасшедшим сталкером, — ты понимаешь… — Я понимаю, как все это звучит, Чимин, — строго говорит Юнги. — Но я не врал тебе, когда говорил, что не сталкер, не сасен и все остальное. Просто так совпало. Такое глупое и жестокое совпадение.       Чимин, кажется, немного расслабляется, во всяком случае, выдох звучит с облечением. — Почему жестокое? — уточняет он немного холодно. — То есть, я тебя разочаровал или что?       Юнги пожимает плечами. — Просто у Рождества на мой счет какой-то пунктик: каждый год подсовывать какую-нибудь пакость, после которой… сначала смерть родителей, потом бесславный финал моего высшего образования, вот, встреча с тобой… — То есть, — голос Чимина звучит еще холоднее, и он вдруг прямо у Юнги на глазах превращается в того самого Пак Чимина с плаката, — ты называешь пакостью нашу встречу с тобой?       Юнги краснеет. — У меня просто вопрос ко Вселенной, — зло отвечает он, не глядя на Чимина. — Нахуя? Ну вот зачем она мне подсунула встречу с тобой? Ну любил бы я тебя дальше, пускал слюни на твое фото, сохранял очередные фоточки в свои фанатские папки, проедал плешь Джину своими восторгами по поводу твоих перфомансов… И был бы по-своему счастлив в этой своей любви, потому что точно знал бы, в глубине души знал бы точно, что ты — это всего лишь плакат на стене.       Потому что очень трудно себе представить своего кумира в реальной жизни, когда не допускаешь даже мысли о том, что у тебя когда-нибудь появится возможность встретиться с ним лицом к лицу. А если и допускаешь, то понимаешь, что если эта встреча и состоится, то это будет максимум секунды две, и вы даже глазами не встретитесь.       А теперь… …а теперь я точно знаю, что ты есть. Что вот он ты, передо мной, в этой футболке своей домашней и трениках… и пальцы у тебя рыжие от соуса, и… И как мне жить-то теперь? После этого?       Юнги отворачивается.       Он и хочет, чтобы Чимин сказал хоть что-нибудь, и боится этого.       Но Чимин молчит, и Юнги уже кажется, что он просто встал и ушел, а Юнги просто не расслышал… — А какое мое фото у тебя на постере? — вдруг спрашивает Чимин тихо.       Юнги разворачивается и смотрит на него взглядом человека, которому вдруг отменили смертную казнь через повешение, и вот перед ним качается петля из веревки, и он не может понять, почему она все еще здесь. — С черными крыльями, — глухо проговаривает Юнги. — Не люблю эту фотосессию, — хмыкает Чимин. — Я пришлю тебе другой постер. Оставишь адрес?       Юнги хочется уточнить на всякий случай, не издевается ли над ним Чимин, но он взглядом наталкивается на его прямой и немигающий честный взгляд и умолкает.       Чимин не издевается. — Ты, наверное, слышал такое много-много раз… — спрашивает Юнги нерешительно. — Вообще-то, нет, — качает головой Чимин. — То есть, много пишут, письма присылают, это да, толпа на стадионах кричит громко, но… чтобы вот так, лицом к лицу, — нет. Никогда. Расскажи мне еще. — Что? — не понимает Юнги. — О том, как я люблю тебя?       Чимин утыкается подбородком в сложенные ладошки и смущенно морщит нос.  — Ну… — Юнги принимает этот жест за согласие и не знает, чего бы такого сказать, чтобы… это не показалось слишком. И такого, наверное, мало, потому что… вся его влюбленность в Чимина — она ВСЯ слишком. — Ну… я мечтал, что когда-нибудь мы встретимся. — И что тогда? — выражение лица у Чимина довольно хитрое, но это странным образом расслабляет, и Юнги будто включается в эту осторожную, наощупь игру на грани флирта. — Ну, я представлял, как прихожу с тобой в бар к своему другу, как знакомлю вас, потому что он постоянно ржал и троллил меня за то, как я говорил о тебе и мечтал, и вообще… А потом ты танцуешь только для меня Tango in Harlem. — Почему Tango in Harlem? — вздрагивает Чимин. И добавляет хрипловато, — Обожаю эту песню. Но никогда под нее не танцевал. — Ты… — Юнги знает точно, что сейчас должен сказать, и он уже почти решился на это, и…       И в этот момент двери распахиваются, и в номер врывается Чонгук. — Я хотел дождаться окончания контракта, — такого разъяренного Чонгука Юнги, кажется, даже побаивается, но Чимин и бровью не ведет, — но не собираюсь терпеть твои выходки, Пак Чимин.       Чонгук почти шипит, хватает свой чемодан в углу номера и широкими шагами скрывается в ванной. — Поищи себе другого начальника охраны, — продолжает ледяным тоном Чонгук, появляясь в дверях. — Только предупреди его сразу, что собираешься мешать ему работать всеми доступными способами, например, сбегать от него в ресторане, забитом под завязку людьми.       Предупреди его сразу, чтобы человек имел возможность отказаться от такой блядской работы, потому что она именно такая. — Хосок оформит нужные документы, Чон Чонгук, — кивает Чимин совершенно спокойно — Извини, что доставил беспокойство. Ты можешь уехать прямо сейчас.       Юнги только сейчас замечает растерянно стоящего в дверном проеме Тэхена. Привычное надменно-насмешливое выражение лица стилиста сейчас уступило какому-то детскому испугу. — Гукки, — зовет он, пытаясь остановись носящегося по номеру Чонгука, — Чимчим, останови его… — Ты можешь поехать с ним в Сеул, Тэхен, — Чимин встает из-за стола и проходит в комнату, но на самом пороге останавливается и добавляет: — В ближайшее время стилист мне не понадобится.       Чимин скрывается в комнате, следом за ним влетает Хосок, притворяя за собой дверь.       Юнги смотрит растерянно на накрытый стол, на остатки еды в коробках и пакетах, а затем тоже уходит в свою комнату.

***

      Хосок не выходит из спальни Чимина до полуночи, и Юнги только слышит, как там, за стеной, выволакивает свой чемодан из номера Чонгук, как Тэхен что-то быстро говорит ему, Чонгук что-то зло отвечает…       А потом все стихает, и из комнаты Чимина не доносится ни звука.       Юнги ложится на кровать, но сон не идет. Он набирает Джину сообщение о том, что завтра вылетает в Канаду, но взять билет на прямой рейс не удалось, поэтому он летит с пересадкой в Лос-Анджелесе, где и остановится на сутки, чтобы посмотреть город.       Все происходящее кажется ему странным нарушением порядка вещей, и тот факт, что вообще-то, вот-вот наступит Рождество, кажется совершенно неправдоподобным.       Примерно за четверть часа до полуночи из комнаты Чимина выходит Хосок. — Я слышал их разговор вчера ночью, Хоби, — говорит ему Чимин, провожая, видимо, через гостиную. — Он несчастен, работая на меня. И Тэхен несчастен. И, кажется, я уже и сам не знаю, нужно ли все это, раз такое огромное количество людей вокруг несчастливы из-за меня. Те люди, из подтанцовки… они мечтали о выступлении на таком шоу всю свою жизнь, они готовились, для них это было важно. Я в глаза им смотреть не могу теперь, Хоби. Я чувствую, что из-за меня рушатся мечты, люди теряют веру в себя. И я начинаю ненавидеть себя, вот что… Пусть лучше буду несчастливым я один, чем все, кого я люблю. — Прекрати, Чимчим, — говорит своим хрипловатым голосом Хосок. — Ты просто устал. Год был сложный, тебе было непросто, да и нам всем тоже. Думаю, Чонгук отойдет, вернется. Думаю, Тэхен его уговорит. У Намджуна появились новые идеи не без помощи, кстати, нашего пристукнутого… — Не называй так его, — просит Чимин, и у Юнги в груди разливается что-то очень больное и приятное. — Ну, я же шутя, — хихикает Хосок. — Ложись и выспись. А завтра поедем домой.       Юнги смотрит на часы.       До наступления Рождества остается всего пять минут.       Чимин вздрагивает, когда дверь Юнги открывается, а сам он появляется в гостиной. — Я хотел, чтобы ты танцевал Tango in Harlem, потому что ты сам и есть — то самое танго. Когда продолжаешь танцевать с приставленным к горлу ножом. Раньше я не знал точно, почему. Просто чувствовал. Теперь знаю.       Чимин кивает и опускает голову.       Маленькая хрупкая несчастливая звездочка. Старающаяся осветить жизнь всем вокруг, но постепенно догорающая, потому что на любовь к себе уже не остается сил.       За окном вспыхивает рождественская иллюминация. — С Рождеством, Юнги, — говорит он. — С Рождеством, Чимин, — у Юнги перехватывает дыхание.       Чимин смотрит на него внимательно, грустно, что-то обдумывает, а потом говорит осторожно, почти шепотом, боясь то ли обидеть Юнги, то ли обнадежить: — Если хочешь, я могу… поцеловать тебя…       Юнги хватает секунды, чтобы перевернуть весь мир внутри себя с ног на голову, а затем вернуть обратно, и он даже прикрывает глаза, боясь головокружения, но все-таки выплывает на поверхность реальности, чтобы сделать глоток воздуха и сказать: — Не надо, Чимин. Мне бы очень хотелось, но я не знаю, как мне потом после этого жить.

***

      Чимин настаивает на том, чтобы проводить Юнги до аэропорта. От услуг Седжина отказываются, потому что Юнги чувствует себя отлично, и у доктора Бана претензий к его состоянию нет.       Продюсер Намджун увязывается провожать Юнги тоже и всю дорогу болтает о музыке, о свежих идеях и просит Юнги все-таки подумать о сотрудничестве. А еще обещает включить имя Юнги в обложку нового диска Чимина.       Юнги не умеет прощаться, и на это, честно говоря, нет сил. К тому же, Чимин, конечно, не может себе позволить пройти в здание аэропорта: это привлечет внимание, а двусмысленные фото в карьере Чимина сейчас могут сыграть разрушительную роль. — Пока, — Юнги наблюдает, как водитель за окном выгружает новенький чемодан с вещами Юнги и передает его служителю аэропорта, как Намджун расплачивается с носильщиками и что-то объясняет регулировщику на стоянке, обещая, видимо, сейчас же отъехать от главного входа. Юнги наблюдает, и вдруг замечает, что Чимин все это время пристально смотрит прямо в его лицо. — Спасибо тебе. За все. Было приятно… познакомиться… — И тебе спасибо, — почти шепчет Чимин, не отводя взгляда. — А мне за что? — пытается улыбнуться Юнги, — За то, что сбил с ног Санта Клауса и привел в хаос весь аэропорт? За то, что выжил тебя из твоей роскошной спальни в отеле и… — За то, что любишь меня, — перебивает его Чимин. — Пожалуйста, не разлюби меня слишком быстро, ладно?       Юнги не выдерживает и обнимает хрупкие плечи Чимина так порывисто, что тот успевает только резко вдохнуть воздуха, но тоже обнимает в ответ. — Мне кажется, — говорит Юнги куда-то в воротник чиминова пальто, — что это и невозможно. Мне кажется, что это навсегда.       Намджун возвращается в машину, убедившись, что Юнги прошел регистрацию, и велит водителю выезжать со стоянки. — Ты чего такой? — оборачивается он к Чимину. — Успел привязаться к пацану? Интересный парень, да… — Ты не понимаешь, — Чимин сидит, вцепившись в подлокотник, и его взгляд растворяется где-то в зимнем дожде, перемешанном со снегом, разбивается печалью о каждую капельку. — Я увидел лицо человека, который любит меня. Я увидел его. Оно существует. — Чушь несешь, — фыркает Намджун. — Мы все любим тебя. Или ты так расстроился из-за Чонгука? Он тоже любит тебя, просто сейчас настал переломный момент. Но он вернется, вот увидишь. Конечно, мы любим тебя. Все любят тебя. Тебя любят миллионы. На каждом концерте тебе кричат о любви тысячи людей в зале. Не их вина, что твое плохое зрение превращает их лица в кашу. — Ты не понимаешь, — снова качает головой Чимин. — Я увидел, как выглядит любовь, обращенная ко мне. Мне кажется, я никогда этого не забуду.