всё (не) в порядке

      Кагеяма идёт по улице весь раздражённый, глубоко вдыхает прохладный воздух, а брови угрожающе сводит к переносице. Своим видом отпугивает и так немногочисленных в уже довольно позднее время прохожих. Он пытался понять Хинату, правда пытался, но тот в последнее время вёл себя уж слишком нелогично. И почему этот придурок хочет продолжать работать над их бесполезной новой быстрой, которая, может быть, у них вообще не получится никогда, вместо того чтобы восполнять очевидные пробелы в своей игре? Совершенно безответственный подход к соревнованиям. Он просто подставляет всю команду. Но всё его недовольство и непонимание перекрываются вполне понятными смятением и... сожалением, наверное? На подкорках его сознания надоедливо маячит мысль, что он предал Хинату. Не как сокомандника, так как со стороны стратегии игры он всё ещё оставался абсолютно прав, с ним даже семпаи согласились, а как товарища. Он, конечно, мог успокаивать себя тем, что просто отказал Шоё. Это ничего страшного или нового, он сначала ему даже просто пасовать отказывался. Но в груди непонятно давило, заставляя дышать чаще и более поверхностно, будто кто-то сдавил его грудь руками.       Он чувствовал себя виноватым и за драку тоже. Да, Хината её первый начал, но он продолжил. Он знал, что рыжий импульсивный дурак, легко срывающийся по мелочам и редко думающий о последствиях, и ему надо было остановить всё это сразу же, как началось, не привлекая сюда Ячи и Танаку-семпая. Он знал, что Хината болеет какой-то неизвестной херью и падал в эпилептический припадок прямо на матче, и то, что он приложил его об пол затылком (на самом деле случайно, просто пытаясь оттолкнуть от себя парня) навряд ли пойдёт ему на пользу. Он знал, что Хината на данный момент был единственным человеком, который полностью ему доверился и в спорте, и в жизни, и которому Тобио сам начал открываться, хоть и не с такими энтузиазмом и скоростью, как рыжий. Он знал, что подвёл его. Он ощущал себя предателем, теперь абсолютно чужим для него. Он чуть позорно не разрыдался, когда встретил Миву, возвращающуюся с работы и обеспокоившуюся, завидя брата, стоящего на пороге и яростно сжимающего ключи в кулаке уже минут двадцать, вместо того чтобы зайти в дом.

***

      Хината не помнил, как добрался домой. Только то, как с огромной силой сжимал резиновые накладки на руле велосипеда, следы от которых остались на ладонях, и как он стоял на морозном воздухе рядом с гаражом в одной футболке непозволительно долго, уставившись в одну точку, прогружая в голове весь сегодняшний день. Он уже давно перестал плакать, не слишком быстро, но всё же сумев взять себя под контроль. Но это не значит, что теперь он спокоен. Его с каждой секундой всё сильней охватывал стыд и злость. Стыд за то, что устроил в спортзале, злость за то, что в него никто даже не верит. Он заходит в дом, только когда вся его кожа уже ледяная, а мать начинает звонить на телефон.       На следующий день он не находит в себе сил даже банально встать с кровати и почистить зубы, настолько всё невыносимо. Он прокручивает в своей голове все последние события, анализирует их. Непривычно для него. Мысли роятся в голове, сбивая одна другую, и не давая и шанса ухватиться за что-то конкретное. Будто мозг парня решил сыграть с ним злую шутку, создавая повод для беспокойства из каждой произошедшей с ним ситуации, но не давая разобраться в ней.       Но хоть Шоё сейчас лихорадочно пытался разобраться во всём и сразу, чувствовал он себя обессиленным. Так, будто из каждой клеточки его тела высосали энергию и он больше походит на труп, чем на человека (да и чувствует себя так же). В его груди будто появилась огромная дыра, расширяющаяся с каждой новой мыслью о потерянных возможностях, испорченных отношениях и чувстве собственной никчёмности. Он довёл себя до такого состояния, в котором не оказывался никогда, даже учитывая то, что он исправно принимал таблетки. Он всё ещё лежал на кровати, хотя уже давно проснулся, голова с рыжими спутанными волосами безвольно лежала на самом краю, вот-вот собираясь упасть, разбухшая и ноющая от обилия мыслей. Пальцы левой руки бездумно выстукивали что-то по предплечью правой, будто к ним сейчас ушла вся жизненная энергия обычно чересчур активного парня. Он в который раз ощущал себя беспомощным, разбитым, но в этот раз будто окончательно, без возможности на восстановление.       Он, может быть, лежал бы так всю свою оставшуюся жизнь, если бы не заставшая его в таком состоянии мать, буквально поднявшая его, расчесавшая и уговорившая хотя бы умыться.