Расстрел

      — Вы понимаете, что Вашего друга нет вживых?       Мерное покачивание рукой с желанием повторить движения игры на скрипке. Он держит воображаемый смычок, стараясь не сильно давить на струны. Настоящую скрипку у него отобрали.       — У Вас официальный диагноз, Вы — пироман. Вы нездоровы.       Наверное, если бы он держал настоящую скрипку в руках, звук был бы не таким изящным. Как обычно — скрипучий, неправильный, слишком резкий. Но в уме у него звучала настоящая симфония.       — Олег, что вы видите на картинке?       Звук мелодичный. Достаточно громкий и красивый, чтобы окружающие люди не могли не услышать. Но звуки скрипки слышал только он один.       — Давайте поговорим о Вашей привязанности к образу Дмитрия Побрацкого. Вы испытывали к нему чувства при жизни?       Олег всегда молчит. Ему не интересны слова врачей и медперсонала. Ноты и музыка — только это волнует Олежу.       Врачи сменяют друг-друга, не находя к нему подход. Ему прописывают большую дозу успокаивающих веществ, но Олега это не останавливает, он молчаливо продолжает играть симфонию, ожидая когда кто-нибудь догадается, что это за композитор.       — Бах?       — Моцарт?       — Поганини?       Олегсей всегда молчит. Зачем отвечать, если ответы всегда были неправильными?       — Джузеппе?       — Корелли?       — Чайковский?       Рука осторожно дергается вверх, чтобы еле заметно добавить резкости. Такая маленькая деталь, но такая нужная, чтобы нота звучала громче.       — Ванесса Мей?       — Вивальди?       — Леонид Коган?       Он слышал, что говорят санитары. Его признают особо опасным преступником. Никто не мог поверить, что все эти преступления он проделал в одиночку лишь с помощью галлюцинации. Лишь поэтому люди уделяют такое цепкое внимание к его персоне. Не потому что они хотят его услышать, а потому что им хочется, чтобы Олегсей больше не играл на скрипке.       В палату заходит кто-то новый. Он слышит это по тихой поступи шагов. Прежний доктор ходил грузно и громко, но, видимо, и он сбежал, не сумев совладать с виртуозной игрой на скрипке Олега.       Он не смотрит больше на доктора, закрыв глаза, Олегсей усиленно ждет момента, когда начнутся глупые вопросы. Может он и не отвечает на них, но он внимательно слушает.       В отличие от них, он хороший слушатель.       Мелодия усиливает свой ритм, постоянно сжимая смычок, то быстро и дерзко, то тихо и нежно. Как жаль, что это слышит только он один.       Резко в его музыку вмешивается что-то постороннее. Женский голос осторожно мычит в такт движению его руки. Последняя октава, последнее движение рукой и девушка замолкает, вынуждая Олега убрать воображаемую скрипку в сторону и посмотреть на своего нового лечащего врача.       Миловидная девушка с короткими каштановыми волосами, завязанными в тугой хвост. Карие глаза робко смотрят на него, в попытке спрятать свою неловкость. Белый приталенный халат и тетрадь с номерным знаком. Видимо, это и вправду его новый лечащий врач.       — Простите, что помешала. Но вы так красиво играли Стравинского.       Олегсей изумленно выдыхает, не находя слов. Его услышали? Его на самом деле услышали?       — Вы правда слышали мою игру?       Девушка, всё ещё скованная обретенным вниманием, осторожно отводит свой взгляд в сторону.       — Возможно я сфальшивила пару раз, ведь у меня нет слуха, я…       — О нет! У Вас прекрасный слух! А пение - это ничего, все мы слышим разные ноты. Главное же услышать.       Девушка неловко улыбается на эти слова и робко сжимает тетрадь.       — Зовите меня Машей. Я ваш лечащий врач.

***

      Он сбежал из палаты в попытке найти её. Его услышали впервые за долгое время. Он должен был найти её.       Небольшая комната в конце коридора. Здесь сильно пахло хлоркой и медикаментами. Олегсей не знает чей запах был сильнее. Но это неважно. Он нашёл её.       Девушка с кем-то разговаривала. Судя по голосу, старый лечащий врач Олега.       — Как Вы догадались, Маша, это же просто невозможно!       Олег слышит тонкий, трепетный вздох девушки и замирает на месте. Сейчас Маша скажет, что она слышит. Она его слышит, также как Дима всегда слышал его. Она скажет именно это, Олежа верит в неё.       — Всё просто, в день первого терракта Олегсея, по телевидению показывали концерт скрипача Вадима Репина. Он часто исполняет Стравинского на своих концертах. Я сделала попытку, и я угадала. Мне ничего не стоило подыграть ему, а он верит, что я на самом деле слышу игру на скрипке. Я надеюсь, что мы и дальше сможем продолжать эту игру. И он обязательно излечится.       — Это гениально!       Первое, что чувствует Олег — разочарование. Ему не обидно за подобное отношение. Ему не жалко себя или свою игру на скрипке. Он просто разочарован в Маше, в милом докторе с ласковой, чуть наигранной улыбкой. Олегсей верил, что она отличается от других в этой больнице. На самом деле она такая же как и все здесь. Неслышащая.       Он знает, где найти зажигалку. Он знает, что спирт хорошо горит. Олегсей сожжет всё вокруг себя.

***

      Так странно. Он сидит на пепелище и снова играет на скрипке. Он слышит пьяные крики молодых людей неподалеку, громкую игру на гитаре и приближающийся гул полицейских машин.       — Стреляйте в этого урода! Стреляйте!       Олег осторожно держит смычок, стараясь не порвать струну. Эта продолжительная нота была главной во всей композиции, а самое важное — одна из последних.       Последний аккорд и выстрел на поражение.       Вместо напуганного полицейского Олегсей видит Дмитрия Побрацкого, крепко сжимающего оружие. Он улыбался.       Олег тянет к нему руки, чувствуя нарастающую боль в правом боку. И Дима идёт к нему, как наваждение, продолжая нажимать на курок. Он слышит его в этом шуме полицейских сирен, пьяном гомоне подростков на заднем плане и криков испуганных свидетелей:       — Концерт окончен, Олежа. Это было великолепно.       Всё, что видит Олегсей перед своей смертью: улыбку Димы, протянутую к нему руку помощи, до которой он не мог дотянуться, и мертвую траву под талым снегом.       Сегодня был первый день весны.       А где-то недалеко пьяные подростки продолжали играть на гитаре. Глупые. Для кого они поют, если в этой неразберихе их никто не услышит?

Мне небо давит на ладони в невесомости И если упадёшь, я буду на руках нести Ты моя девочка, красива, как последний выстрел Прошу, не бойся, ведь от пули умирают быстро.