Журавль и цапля

      Настёна, дочь портного Фомина, сызмальства славилась пригожестью да не по всей Слободке, а целому Затонску. Бывало, идёт по улице, в лавку там али по поручению какому, а встречные старухи так и ахают: «Ах, красавица, глаз не отвести!», «Ох, лебёдушка белая!». Дамы, на воды приезжающие, тоже мимо не проходили, всё норовили в щёчку поцеловать, пряничком мятным али леденчиком угостить, называли душенькой, розанчиком да ещё мудрёным непонятным девочке словом шарман, кое у Настёны упорно ассоциировалось с обидным прозвищем шаромыжник. Пока маменька жива была, девочка жила, беды не зная, только раз студёной зимой простыла сильно Ульяна, кашлять начала, а муж её, Пётр Гаврилович, за доктором съездить промешкал. Дочери сказал, что, мол, денег у них нет, а лекарства, да и визит врача — средств требуют, причём немалых. Настёна как могла маменьку спасала: чай ей с мёдом липовым давала, травки от простуды у знахарки выпросила (сама к ней бегала, не испугалась, хоть бабка ведунья и жила почти в самом лесу, а в народе почиталась самой настоящей ведьмой). Только не помогали Ульяне ни мёд, ни травы, кашляла она всё сильнее, даже задыхаться начала. Понял Пётр Гаврилович, что хвороба сама не пройдёт, привёз доктора, да тот, осмотрев больную, только руками развёл. Сказал, что, если бы за ним раньше послали, тогда ещё можно было бы что-то сделать, а так… Порошки, конечно, выписал, но сразу предупредил, что шансов на исцеление практически нет. И весной, вместе с последним сугробом, отмучилась Ульяна, ушла в мир иной, на прощание поцеловав дочь да пожелав ей жить по советам сердца. Мужу своему Ульяна только и успела шепнуть: «Не погуби…», а к чему она сие сказала, дочь по малолетству не поняла. Позже, много позже осознание пришло.       После смерти жены Пётр Гаврилович горе да боль свою стал вином заливать. Руки его, прежде считавшиеся едва ли не золотыми, дрожать начали, богатые заказчики чураться его стали. Да оно и понятно, кто придёт заказывать платье из дорогой материи к портному, от коего разит, словно из винной бочки! А ну, как он ткань ему доверенную пропьёт или раскроит не так по причине рук трясущихся?! Фомин озлобился, ругался долго, проклинал богатеев проклятых, не желающих, его честного человека, боль понимать и принимать. Настёна, конечно, папеньку жалела, но, будучи девонькой разумной, заказчиков тоже понимала. Просила батюшку успокоиться, не пить больше, да Пётр Гаврилович от слов дочери взлютовал и отвесил Настёне звучную оплеуху. Не лезь, мол, малявка, к взрослому человеку со своими глупостями. Впервые в жизни Настасья испытала тяжесть отеческой длани, так испугалась, что даже плакать не смогла, лишь смотрела на тятеньку широко распахнутыми тёмными глазами. Пётр Гаврилович и сам перепугался, на колени перед дочерью бухнул, лепетал что-то невразумительное, ручки девичьи целовал, плакал. Простила Настёна папеньку, тем более, что после случившегося он вроде как и за ум взялся, пить стал меньше, заказов набрал. Правда, простых, рубах да тулупов, но это ничего, главное, что работа есть, а значит, будет на что в лавке и хлеба, и кваса, и мяска к празднику купить.       Не знала Настасья, да и знать не могла, что у отца её в голове совсем иные думки витали. Тошно ему шитьём простецких мужицких рубах заниматься, хотелось в шелках да бархате ходить, собственным выездом владеть, а, паче того, никаким трудом себя не отягощать. С чего он, спрашивается, должен спину горбить над шитьём этим, будь оно проклято?! У него дочь вон, какая пригожая, молодая, пусть она тятеньку и содержит. На молодое-то мяско, чай, охотник всегда найдётся… Фомин так и замер над очередной рубахой, осенённый неожиданной догадкой. А ведь и верно, Настасья красотка, каких поискать, её же можно пристроить выгодно, чтобы и самому в накладе не остаться. Конечно, она пока молода для брака, так это ничего, дозреет. Лишь бы не испортил никто, а то порченная резко в цене упадёт, за богатого её уже не пристроишь, им свеженьких-целеньких подавай.       — Куда она, дурында, подевалась? — Фомин оглянулся, но дочери не заметил. — Настасья, Настя, ёж тебя заколи, где ты?!       — Я здесь, батюшка, — Настя выпорхнула из кухни, руки в муке испачканы, видать, стряпала чего-то. — Звали?       — До тебя, дурёхи, не доорёшься, — пробурчал Пётр Гаврилович, оценивающе глядя на дочь, — сходи-ка в лавку, возьми мне наливочку маленечко.       — Батюшка, — укоризненно протянула Настя.       — Пошла, я сказал, — прицыкнул Фомин, — нечего мне тут, яйцо курицу не учит! А не принесёшь наливки, не погляжу, что этакой кобылицей стала, задеру юбку да вздую так, что седмицу сидеть не сможешь!       — А у нас денег нет, — Настя едва не плакала от отчаяния.       Пётр Гаврилович потянулся было к карману, где лежала припасённая аккурат для такого случая монета, но потом передумал, придержал руку:       — А ты попроси, милая, пусть тебе в долг дадут. Вдруг, да не откажут.       «А заодно и проверим, какая ты чаровница, — подумал Пётр Гаврилович и по губам его скользнула неприятная ухмылка, — готовы ли мужчины платить за тебя».       Хоть и не по сердцу Настёне была просьба батюшкина, да делать нечего, пришлось подчиниться. Хозяин лавки наливочки дал, не поскупился, ещё пряников медовых насыпал, а жена его лентами поделилась, мол, ей самой цвет не идёт, а Настасье в самый раз будут. Понял Фомин, что красота его дочери — это ключ золотой, способный отворить любую дверь, к почёту да богатству ведущую, возгордился шибко. Перед соседями гоголем заходил, парней молодых от дома отвадил. Нечего, мол, на дармовщинку такой прелестью любоваться, сначала пусть у вас золото в карманах забренчит, потом и приглашайте Настасью на вечёрки да прогулки. Саму дочку о её желаниях спросить Пётр Гаврилович и не подумал. Что она, девка, понимает? Не зря ведь родилась пословица, что у баб волос долог, да ум короток. Как папенька прикажет, так она и сделает, никуда не денется. Он в своей родительской воле, а её удел — молчать и исполнять волю сначала батюшки, а потом ещё и супруга.       Только сама Настёна иные мечтания имела, от папенькиных алканий далёкие. Хотелось ей мужа любящего да ласкового, чтобы с ним жилось, точно у святых праведников за пазушкой, детишек хотелось, чтобы дом звенел от детских голосов. Хотелось, чтобы на окне кошка грелась пушистая, на столе самовар пыхтел блестящий, а в саду цветы цвели ароматные, в окошко любопытно заглядывающие. Как-то раз Настасья отпросилась у отца на ярмарку. Пётр Гаврилович, в праздничный день по обыкновению откушавший водочки, с дочерью идти отказался, лишь пригрозил, что коли дознается, что она с кем-то из парней любезничала, выдерет её всенепременно. Настя побледнела, рука у отца была тяжёлая, а угрозы свои он завсегда исполнял. По лицу, правда, никогда не бил и сильно не калечил, но порол без всякой жалости, мог и на горох в угол поставить. Один раз и вовсе все платья в клочья разодрал, когда узнал, что она с соседом Гришей в парке гуляла.       — Ты меня поняла? — дохнул в лицо сивушным духом отец.       — Да, батюшка, — пролепетала Настя, опустив очи долу. Настроение, до этого солнечное и радостное, померкло, словно солнце тучами свинцовыми заволокло.       — Тогда ступай, — Фомин рукой махнул и отошёл к столу, где в центре красовался графин с водочкой.       Настя хотела было сказать, что не стоит папеньке так на водочку с утра налегать, да заробела, промолчала. Слушать он её точно не станет, отмахнётся лишь, а то и дома закроет, ярмарки лишив. А так хотелось потолкаться в празднично наряженной толпе, послушать разговоры, а то и потанцевать!       Ярмарка ожидания оправдала, шумная, пёстрая, весёлая, даже дух захватывает! Каждый торговец свой товар нахваливает, один другого перекричать старается.       — Поди сюда, красавица, гляди-ко, платок шелковый аккурат на тебя, — вопила крутобёдрая баба, размахивая платками, словно солдат знаменем над захваченной крепостью.       — Калачи, калачи прямо из печи, шибко горячи! — голосил рыжеволосый паренёк такой щуплый, что только удивляться оставалось, откуда в таком сухостое родится столь могучее голосьё. — Покупайте пряники для зазнобы-краленьки!       — Корзины, короба, сносу нет им никогда! — визжала сморщенная старушонка, кою едва разглядеть можно было за пирамидами корзин и коробов.       У Настёны от такой пестроты даже дух захватило, и голова слегка закружилась. Выбралась девушка из толкучки, выдохнула, платок на голове поправила, по сторонам огляделась, решая, куда бы направиться. И тут услышала чистый девичий голос, негромко выводящий: «Не мечтай, долговязая цапля о лихом удалом журавле…» Настя и сама петь любила, жаль только, батюшка сие занятие не уважал, всегда умолкнуть велел. Ещё и язвил, мол, выйдешь замуж, там и пищи, сколько душе угодно, а дома выть некогда, нужно делами заниматься. Настёна вздохнула горестно, плечиками повела и к певунье поближе подошла, послушать. И надо же было так случиться, что в тот же миг парень один из толпы вынырнул и тоже к певунье направился. Столкнулась Настя с незнакомцем, охнула, упала бы непременно, если бы парень не успел её подхватить.       — Прости, красавица, — белозубо улыбнулся незнакомец, — заслушался.       Настя с любопытством смотрела в бедовые зелёные глаза, взирающие на неё с неподдельным восхищением.       — Как тебя зовут, лапушка?       — Кто знает, тот и зовёт, — прошептала Настя, опуская взгляд и тут же вспыхивая озорной улыбкой, — а кто не знает — мимо идёт.       Зеленоглазый всплеснул руками, по бёдрам себя хлопнул:       — Не сойти мне с места, ноги к земле приросли! Околдовала ты меня, красавица, не сойти мне с места, пока имя своё не назовёшь.       Настя рассмеялась, раскраснелась от смущения и удовольствия. Сколько раз о таком мечтала, а теперь и взаправду произошло!       — Зовут меня Настей, я дочь портного Фомина, — Настёна вспомнила папенькин наказ, побледнела и метнулась прочь, — только тятенька мне строго-настрого запретил с незнакомцами беседы вести.       — А меня Василием зовут, — крикнул новый знакомый девушке в спину.       Настя в ответ лишь рукой махнула, прощаясь. Девушка была уверена, что больше они с Василием не увидятся, на ярмарку народу много съезжается, вот и красавец зеленоглазый, чай, к завтрему уж Затонск покинет, а потом и вовсе свою случайную знакомицу из памяти выбросит. Только Васенька не собирался свою красавицу-цаплю, птицу счастья, из рук выпускать, тем более, что сам жил в Слободке, с другого края от Фоминых. На следующий день подкараулил Настасью, когда она в лавку вышла, букет цветов полевых протянул:       — Ну, здравствуй, красота моя ненаглядная.       — Не следует нам с тобой видеться, — прошептала Настя, а букет меж тем приняла, спрятала зардевшееся личико в нежных лепестках.       — Отчего же? Или есть у тебя суженый?       — Тятенька меня бранить будет.       Василий притянул пискнувшую от неожиданности девушку к себе, шепнул в ушко горячо, заговорщически:       — А мы ему не скажем.       Василий и Настя стали встречаться тайно, тем более, что Пётр Гаврилович, получив деньги за выполненный заказ, находился во полоне у змия зелёного и дочерью совершенно не интересовался. Дома чисто, еда есть, дочь ночует дома, не прекословит, красоты своей не теряет и добро. Всё остальное Фомина не волновало. Только когда у дочки башмачки новые появились, Пётр Гаврилович неладное заподозрил.       — Эт-то от кого? — хрипло выдохнул он, для равновесия кулаком в стол упираясь.       — От жениха моего, — пролепетала Настя, запоздала поджимая ноги под табурет, на коем сидела, рукодельничала.       Фомин носом задумчиво шмыгнул. Жених — дело хорошее. Особливо, ежели у него карманы битком набиты золотом.       — Как зовут?       По лицу Насти расплылась улыбка ясная, солнечная:       — Васенька.       — И кто он?       — Сапожник, — дочь увидела, как помрачнел отец, заторопилась, зачастила, словами захлёбываясь, — вот увидишь, он хороший, он самый-самый лучший. Он в Москву уехал, там денег много заработает…       — Значит, сейчас денег у него нет, — ровным ничего не выражающим тоном произнёс Пётр Гаврилович и внезапным пинком вышиб из-под дочери табурет. — Дура, дрянь, курва гулящая, с нищебродом спуталась! У-у-у-убью!!!       Настя скорчилась на полу, закрываясь от градом сыплющихся на неё ударов. В такой звериной ярости отца она не видела давно, пожалуй, никогда прежде. Фомин осыпал дочь площадной бранью, обвинял в дурости, неблагодарности, кричал, что она гулящая и место ей даже не в доме терпимости, а просто на улице, что он обрежет ей волосы и вышвырнет голой на улицу, а то и вовсе удавит, чтобы не позорила она его честный род. Выдохшись, Пётр Гаврилович отошёл к столу, залпом осушил рюмку водки и приказал тоном, возражений не терпящим:       — А теперь говори, было у вас чего или только женихались?       Настя молчала, всхлипывая и давясь слезами.       — Было, значит, — Фомин нагнулся над дочерью, за волосы поднял её голову, сунул кулачище под самый нос. — Принесёшь в подоле, на собственной косе удавлю, поняла? У, курва, глаза бы мои тебя не видели!       Настя кое-как добралась до кровати, свернулась калачиком, стараясь хоть как-то облегчить терзавшую всё тело боль и закрыла глаза, вспоминая Васю, его неуклюжие и такие нежные руки, горячие губы, слова страстные и тихий стон-всхлип счастья.       На следующее утро Пётр Гаврилович держал себя с дочерью так, словно ничего не произошло, за завтраком и вовсе по голове погладил и прошептал:       — Ничего, Настасья, будем жить, как и прежде, ничего ведь и не было, верно? Верно, я тебя спрашиваю? — рука отца с силой вцепилась в волосы, потянула, вынуждая дать правильный ответ.       — Верно, — прошептала Настя, мысленно умоляя Васеньку вернуться скорее и забрать её из дома, ставшего постылым.       Увы, мечтам девичьим сбыться было не суждено. Через месяц пришло известие о том, что Василия в Москве зарезали. А следом за одной вестью и другая подоспела: в тягости Настасья, оставил ей Васенька свой прощальный дар. Перепугалась Настя, как узнала, что ребёночка ждёт, сердцем чуяла, не даст отец малышу на свет появиться, непременно изведёт его, коли прознает. Пока могла, растущий живот за юбками прятала, старалась отцу лишний раз на глаза не показываться, да верно людская молва твердит, что шила в мешке не утаишь.       — Что-то ты пузата больно стала, — Фомин окинул дочь колючим взглядом, — этот твой нищеброд испоганил? Али ещё кто расстарался?       Настя двумя руками живот обхватила, готовая любой ценой защитить своё дитя. К счастью, у Петра Гавриловича в этот день настроение было благодушное.       — Дура ты, баба, ох, дура. Дома сиди, носа на улицу не высовывай, пока не родишь своего пащенка. Станешь своевольничать, прибью так, что скинешь своего недоноска.       Настасья до самых родов сидела дома, с отцом почти не разговаривала, боясь словом лишним вызвать его гнев. Когда стали приближаться роды, Фомин привёз дочери бабку-повитуху. Взглянула в тёмные злобные глазки старухи Настасья да так и ахнула, сразу признав в ней ту, что по слухам детишек малых придушивала.       — Ты, милая, ложись, тебе лежать надобно, — прошамкала бабка, семеня к Насте, — я травок заварю, с них сла-а-адко спится.       Настя послушно легла, отвар принесённый старухой приняла, выпила беспрекословно, а дождавшись, когда старуха уйдёт, спешно два пальца в рот сунула, рвоту вызвала. После платок на плечи кинула, мимо кухоньки, где чаёвничали отец с повитухой, мышью проскочила, из дома выбежала и понеслась, сама не зная, куда. Долго бежала или не очень, Настя потом так и не могла вспомнить, как ни пыталась. Остановилась лишь после того, как живот судорогой невыносимой скрутило, а между ног мокро стало, точно обмочилась. Боль не прекращалась, Настя упала на землю, закричала от боли и отчаяния.       — Что с Вами? — склонился над Настей мужчина, в коем сквозь пелену боли Анастасия смогла разглядеть доктора.       Доктор, впрочем, её тоже признал, опешил от неожиданности, шляпу потянулся снять, почтение выражая:       — Анастасия Петровна?       — Доктор, — захлёбываясь от боли простонала Настя, — доктор, помогите.       Что доктор ответил и ответил ли вообще, Настя уже не слышала, закричала от очередного жуткого спазма, разрывавшего её напополам. А потом прозвучал младенческий крик, доктор довольно сказал:       — Поздравляю Вас, Пётр Гаврилович, у Вас внук родился, настоящий богатырь. Везите их скорей домой, я вообще не понимаю, как Ваша дочь в её-то положении оказалась одна в поле.       Пётр Гаврилович протянутого ему младенца принял, перед доктором извинился, что, мол, не доглядел за дочерью, затем проводил Настю к возку, подождал, пока она сядет и сунул ей в руки ребёнка:       — Подержи пока, а я схожу, доктора поблагодарю.       Причин сомневаться в словах отца у Насти не было, лишь много позже она поймёт, какой жуткой была так называемая благодарность Петра Гавриловича.       Вернулся Фомин непривычно спокойный, даже ни единого дурного слова Насте не сказал, лошадь подстегнул, к дому направил. В доме же сразу к себе ушёл и до утра не выходил. Настя облегчённо выдохнула, целиком посвятив себя малышу, которого требовалось и выкупать, и накормить, и запеленать. Целую неделю Пётр Гаврилович не замечал внука и дочь, и лишь когда новая седмица началась, а по городу поползли слухи о том, что спасший Настю доктор сгинул в грозу, пришёл в комнату дочери, поставил стул посреди комнаты и негромко, выделяя каждое слово, произнёс:       — Значит, слушай меня внимательно, Настасья, повторять не стану. Коли хочешь, тешкайся со своим щенком сколько угодно, но чтобы ни одна живая душа даже и не знала, что он твой. Коли хоть шепоток дурной о тебе услышу, враз пришибу пащенка, ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.       — Нет, — Настя прижала маленького Сашеньку к себе, собой заслонила, пытаясь от отца закрыть, — не трогай его! Не смей!       — Не трону, сказал же, — Фомин навис над дочерью, — только ты крепко наш уговор помни, ни одна живая душа об этом щенке знать не должна.       Настя покорилась. В конце концов, она Сашеньку не на погляд толпе родила, ей восхищённого аханья над сыном не надо, лишь бы он, солнце ясное, вместе с ней был. Полгода длилось тихое материнское счастье Анастасии, а затем появился в городе богатый золотопромышленник Самсонов.