Журавль и цапля

      Алексей Эдуардович Самсонов приехал в Затонск в поисках успокоения и достойной девицы, кою он возьмёт за себя и тем самым обретёт семейное счастие. Сами посудите, уж пора бы, как-никак третий десяточек минул, пора и гнездо вить, а то так и не заметишь, как бирюком останешься. Конечно, любопытствующие непременно захотят узнать, с чего бы он вдруг в провинцию за невестой подался, в больших городах, той же столице, что ли девицы не нашлось достойной? В том-то и дело, что девиц в Петербурге хоть отбавляй, а вот чистых да верных, коим алчность глаза не застит, найти трудно. Тем более, что Алексей точно знал, какая она, семья любящая, его родители вместе тридцать пять годков прожили, надышаться друг на друга не могли.       Алексей родился в лихой для родителей год. Отец его, Эдуард Николаевич, делом для себя новым занялся, поддался убеждениям товарища своего и стал золото на Урале добывать. Мать Алексея, Зинаида Прокопьевна, во всём своего мужа поддержала, хоть и несладко ей было, единственной доченьке, всю жизнь в столице прожившей, с малым сыном да в далёкие края перебираться. Ан, не закапризничала, поехала, мужу верной опорой осталась. И сына, Алексея, тому же учила, что, мол, жену надо искать не столько красивую, пригожесть с годами портится, сколько надёжную, чтобы, коли придёт нужда, и в Сибирь без единого слова упрёка за тобой последовала.       Алёшенька рос в любви да холе, сызмальства к делу отцову интерес проявлял, занятно ему было, как это, золото такое невзрачное из земли добывают, ан потом оно ярче солнышка блестит. Эдуард Николаевич на вопросы отвечал охотно, случалось, с собой сынишку брал. С отцом Алёшеньке интересно было, да вот напасть, время приспело в гимназию поступать. Не по вкусу пришлось Алексею обучение в гимназии, тяготно там, только и дел, что сидеть за книгами, тексты учить, да задачки глупые решать. Хорошо, маменька совет мудрый дала.       — А ты представь, что в каждой книге своё золото таится.       — Да, как же, — наморщил нос Алексей, — нет там ничего.       — Так ведь и в земле золото не враз увидишь, а оно там есть, — поддержал супругу папенька. — Первое правило для золотопромышленника — не рубить с плеча, уметь видеть, слышать, чувствовать.       Вот так постепенно Алёшенька к знаниям книжным и приохотился, а потом вспыхнула в нём думка новая: захотелось по миру поездить, самолично увидеть края те чужеземные, о коих в книгах написано. Родители сыновьей задумке препятствовать не стали, лишь послали с Алексеем человека опытного да надёжного, дабы он от беды сына уберёг, от дурной компании да речей сладких лживых закрыл. Целый год путешествовал Алексей Эдуардович, побывал и в сыром, пахнущем застоявшимся дымом Лондоне, и в легкомысленном Париже, где любовь живёт меньше, чем бабочка-однодневка, и в помпезном, всё ещё гордящимся тенями прошлого, Риме и в блистательном сверх всякой меры Петербурге. Познал он за время путешествия и силу денег, и чванство, часто рука об руку с властью идущее, и глупость учёных, составляющих благоразумные трактаты, а в обычной жизни не способные и дня без слуг прожить. Домой к родителям вернулся уже не вьюношей неоперившимся, а возмужавшим молодым львом. Подарков привёз ценных и отцу с матерью, и сестрице своей меньшой.       — Решили мы, Алёшенька, в Петербург податься, — через месяц после возвращения сына сказала за ужином Зинаида Прокопьевна. — Полине пора женихов присматривать, да и тебе пора бы уж о супруге подумать.       — Милее тебя да краше сестрицы я всё одно никого не найду, так стоит ли и утруждаться поисками бесплотными? Кого вы мне с тятенькой в жёны назначите, с той под венец и отправлюсь.       Родители переглянулись, помолчали, слова сына серьёзно обдумывая. Что и говорить, у них жизненного опыта поболе будет, только любить-то по указке никому ещё не удавалось. А без любви, как прожить? Смысл супругу нелюбимую на шею сажать, чтобы потом от неё по службам да полюбовницам, тьфу ты, срамота какая, бегать.       — Нет, Алексей, — отец даже ладонью по столу прихлопнул, тем самым крепость своих слов подтверждая, — не скрою, приятственны зело нам слова твои, но супругу себе ты сам будешь выбирать. Своим разумением, а паче того, своим сердцем.       — А коли я совсем никого не полюблю, что тогда делать?       Родители опять переглянулись, снова помолчали, не спеша совет сыну давать. Сказать-то легко, так ведь словом одним можно всю жизнь перевернуть, переиначить.       — Ты не спеши, Алёшенька, — Зинаида Прокопьевна сына по руке погладила, — годков до тридцати, а то и тридцати пяти поприсматривайся, повыбирай, а уж потом, коли сердце продолжит молчать, разумением жену себе и избери.       — Правильно маменька говорит, — снова поддержал жену Эдуард Николаевич, — сперва сердце, а уж потом голова. Сердце лгать не умеет, а голова от подлости и глупости убережёт. Вы же с Полиной у нас завидные пары, вокруг вас много всякого сора людского виться будет.       Алексей голову склонил, разумность слов родительских признавая. И хоть и не очень-то ему хотелось в шумный и, чего греха таить, чванливый Петербург ехать, а всё же спорить не стал. Чай, не единственный в мире, о сестрице тоже подумать надо. Да и маменьке наверняка с батюшкой хочется по местам юности пройтись, театры достославные посетить, балетом полюбоваться, а доведётся, так и с давними знакомыми свидеться. Опять-таки туалеты обновить, для женщин сие весьма значимо, хотя Алексей так и не научился видеть разницу между парижским туалетом и московским. Главное в одежде что? Правильно, чтобы от непогоды укрывала, да движению не мешала, да не разваливалась после первой же чистки, а кто и где её шил — дело десятое. Но раз дамам важно быть на пике моды, пусть будут. Чай, у них с батюшкой, слава Всевышнему, средства имеются любимых маменьку с сестрицей потешить.       Блистательный и светский Петербург каждого приезжающего встречает по-разному, в соответствии со статутом прибывшего. Коли крестьянин какой на заработки пожалует али разночинец мелкий, встретят его ветра студёные, комнатёнки сырые, да дворники с городовыми строгие, враз указующие, что прибывший — дрянь человечишко, коему места в столице нет, пусть за благо почитает, коли в какой рабочей слободке закрепиться сможет. Мещан столица встречает приветливей, гостиницами али комнатами меблироваными, кабаками да трактирами, сродственниками в Петербурге давно осевшими да новыми знакомства за время выездов на дачу заведёнными. По-за спиной, конечно, шепотки насмешливые звучат, дамские туалеты устаревшие да манеры кавалеров «непричёсанные» осуждающие, но в глаза завсегда улыбочки. Особливо, ежели прибывшие хоть и без титула, зато с деньгами и чем средств больше, тем улыбки шире. То же правило и для аристократов гоже, коли кроме титула ничего нет, то и ютиться изгнаннику фортуны на обочине столичной жизни, а если звание цветистое, да кошель золотом набитый, то при желании и сам дворец посетить сможешь.       Семейство Самсоновых титула не имело, зато капитал был таков, что перед Эдуардом Николаевичем, случалось, и графы с генералами навытяжку стояли, а потому получить приглашения на самые великолепные рауты труда не составило. Алексей с родителями и сестрицей по балам катался, с барышнями расфуфыренными танцевал, мороженым и шербетом их угощал, комплименты цветистые говорил, а сам сердцем томился. За красивым-то фасадом порой ничего, кроме пустоты не таилось. Иная девица пригожестью очарует так, что дышать неможно, а говорить с ней начнёшь, глаза от скуки слипаются, зевота одолевает. Потому как щебечет красотка исключительно о туалетах заморских, раутах каждодневных, да порой, оскорбляя красу свою ангельскую, ядом завистливым брызгать начинает. Иная же дама умная, речами сладкими, точно шелками, путь устилает, а у самой в глубине глаз прямо-таки костяшки счётные щёлкают, вычисляют, насколько кавалер выгоден да что с него при случае получить можно. Одна девица Алексея зацепила, потому как держалась независимо, на руке у кавалеров не висла и цену сюртуков бальных не вычисляла.       — Вы позволите, сударыня? — Алексей шагнул к барышне, в поклоне склонился, на танец приглашая.       Девушка глаза зелёные кошачьи прищурила, господина Самсонова взглядом окинула, головой качнула:       — Коли любезничать не станете, приму Ваше предложение.       — Отчего же Вам любезности не милы? — искренне изумился Алексей. — Али сердце занято, есть уже суженый?       — Господи, — с искренней тоской произнесла барышня, очи к потолку вскидывая, — ну почему, почему, даже самые благоразумные кавалеры всё общение с барышней сводят к жениховству?!       — А разве не об этом мечтает каждая девица? — опешил Алексей, едва фигуры танца не спутав.       — Представьте себе, нет, — кошкой водой окаченной фыркнула барышня. — Я, например, мечтаю капитаном стать, дальние страны открывать, чай, есть ещё такие на нашей земле-матушке. В крайнем случае, журналистикой хочу заняться, писать о том, что вокруг происходит!       Алексей кашлянул, скрывая улыбку. Сия барышня (кстати, надо бы её именем поинтересоваться, а то негораздо получилось, танцуют уже, а он даже не знает, как к ней, прелестной амазонке, обратиться), так вот, сия барышня, несомненно, быстро найдёт общий язык с Полиной, та тоже весьма вольнолюбива и боевита.       — Прошу прощения, сударыня, я не представился: Самсонов Алексей Эдуардович, — Алексей коротко поклонился и шаркнул ножкой.       — Знаю, нас представляли в самом начале раута хозяева, — опять качнула русоволосой головой, из строгой причёски которой упрямо выбивались на волю непокорные завитки, барышня. — Я так понимаю, что моё имя Вы не запомнили, верно? Полина Львовна Звягинцева.       — Искренне рад знакомству, Полина Львовна, — Алексей коснулся губами тонких пальчиков, один из коих украшал белёсый шрам.       — Скажу, что знакомство взаимно, коли перестанете вести себя как бонвиван, — категорически не пожелала принять ухаживания госпожа Звягинцева. — Или Вы со своими партнёрами деловыми тоже таким мелким бесом рассыпаетесь?       Алексей рассмеялся, отрицательно покачал головой. Вальс завершился, по правилам этикета следовало барышню к её спутникам препроводить.       — Если желание таковое имеется, приезжайте к нам на Малую Невку, дом пять. Только чур, — Полина Львовна предупреждающе подняла пальчик, — предупреждаю сразу: замуж я не хочу и не пойду, даже за Вас. Да Вам и другая супруга нужна.       — Это какая же? — улыбнулся Алексей, кусая изнутри щёку, чтобы в голос не рассмеяться и барышню, светлые да пречистые сохраните, не огневать.       Кошачьи зелёные глаза сощурились, кружевная тень от ресниц упала на щёки.       — Нежная и верная, ласковая да любящая, способная уют да покой подарить помимо обязательных наследников. Здесь Вы такую вряд ли встретите, за такой женой должно в провинцию ехать.       — И куда же Вы меня, о, прелестная сивилла, направите?       Барышня задумчиво покрутила веером, в окно посмотрела на сумерки сгущающиеся:       — Есть такой город, Затонск. Там даже самые закоренелые холостяки, вроде моего брата сводного любовь обретают.       — Коли буду в Затонске, непременно нанесу визит Вашему брату, поклон от Вас передам, — пообещал Алексей. — Как имя Вашего братца?       Девица забавно носиком повела, глазами сверкнула:       — Штольман, Яков Платонович. И, Алексей Эдуардович, я Вас очень прошу: коли свою любовь встретите, не упустите её, не повторяйте глупых ошибок, а то потом и избраннице Вашей беда, и Вам самому маета, и сродственникам Вашим боль головная.       Алексей клятвенно пообещал наказ сивиллы петербургской исполнить, ещё раз ручку барышне поцеловал и остался в зале, а Полина Львовна в компании недовольно поджавшей губы дамы бал покинула.       Алексей Эдуардович хотел непременно нанести визит Полине Львовне, да всё как-то не получалось. На следующий после бала день маменька с сестрицей изъявили желание оперу посетить, а для сего мероприятия нужны же и наряды, и украшения и прочие милые дамскому сердцу пустячки. Потом был обед в доме у давних знакомых, затем ещё один вечер, на коем произошло событие, жизнь Алексея основательно встряхнувшее: в сердце Алексея Эдуардовича разгорелся пламень страсти. Как увидел господин Самсонов статную, точно сосна белокосую и синеглазую красавицу, так разом понял, что именно её и искал всё время, создана она для него одного и ни для кого более. Родители страсти сына препятствовать не стали, наоборот, приняли Аллу Глебовну в доме, маменька с сестрицей и по магазейнам её с собой брали, и в театры, папенька один раз даже в кабинет, святая святых, пригласить изволил. И завершилось бы дело непременно свадьбой, кабы не один случай, на кои так щедра бывает жизнь. Захотел Алексей Эдуардович своей невесте сюрприз устроить, всю кровать цветочными лепестками усыпать, шёлком да бархатом бесценным гостиную устелить, ванну жемчугом наполнить. Безумство, само собой, да ещё какой, только когда же, позвольте узнать, влюблённые разумниками-то были? Тем более, что капитал на подобную задумку имелся в достатке, папенька идею хоть и назвал аффектацией, а всё же одобрил, потому как сердцем отеческим чувствовал, что не так проста Алла Глебовна, кроется в ней пакость какая-то, точно гусеница в бесценной лилии. Проник Алексей Эдуардович к своей ненаглядной, тишком по комнатам прошёлся, присматривая, как лучше сюрпризец обустроить и услышал шум, аккурат из спальни девичьей. Вдруг, стрясло что худое, воры-грабители забрались? Алексей метнулся в спальню, распахнул дверь, а там… На простынях белоснежных под каким-то мужиком чёрным да мохнатым, чисто леший али чёрт окаянный, извивается его чистейшая лилия Алла Глебовна, стонет от страсти, ноги, стыдодейка, на плечи полюбовнику закинула, ногтями на его спине полосы багровые оставила. Опешил от увиденного Алексей Эдуардович, столбом в дверях встал, даже вздохнуть не в силах. Алла же закричала, глаза распахнула, на господина Самсонова уставилась, ещё не видя, не понимая, кто перед ней. Полюбовник возрычал аки волк лесной, дёрнулся несколько раз судорожно и на бок откатился, тяжело дыша.       — А… А… Алёша? — пролепетала Алла Глебовна, рукой грудь, всю в следах страсти пламенной, закрывая. — Я тебя не ждала…       Звуки когда-то дорогого голоса вывели Алексея из ступора. Он усмехнулся насмешливо, поклонился коротко, презрения не скрывая:       — Это я, сударыня, уже понял. Всего доброго.       Мохнатый полюбовник лениво обернулся, выдохнул хрипло:       — Алка, это кто? Тот богатый дурак, за которого ты замуж собралась?       — Свадьбы не будет, сударь, — бросил Алексей через плечо, — развлекайтесь.       Бухнула дверь, разрушая остатки радужного замка, сбрасывая белокрылого ангела в грязь и пошлость. Алексей брёл по улицам Петербурга, сам не зная, куда направляется, ничего не видя и не слыша и пытаясь понять: как ему теперь жить, как вернуть веру в барышень, если чистейшей прелести чистейший образец оказался средоточием помоев. Хотелось выть в голос, безумно хохотать и крушить всё на своём пути, измолотить кого-нибудь в кровь, в мясо, чтобы ошмётки плоти человеческой разлетелись во все стороны. Только разве случайные прохожие виноваты в том, что он идиотом оказался? Алексей решил напиться. Недаром же древние латиняне утверждали, что в вине истина скрыта. Вот и пришло время проверить их слова на практике, тем более, что вон, трактир неподалёку. Господин Самсонов решительно свернул к трактиру, да путь ему перегородила невысокая барышня, чьи черты лица помстились смутно знакомыми.       — Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему? — стихами приветствовала Алексея барышня.       Звук голоса моментально пробудил воспоминание о бале, о кошачьих зелёных глазах и оказавшихся такими пророческими словах о том, что достойной супруги в Петербурге господин Самсонов себе не сыщет.       — Полина Львовна, — Алексей обрадовался девушке как старому другу, — какими судьбами Вы здесь?       — Вообще-то, я живу в Петербурге, — фыркнула Полина, — и вообще, заканчивайте уже эти словесные реверансы, лучше расскажите, какая напасть с Вами приключилась?       Алексей сник, руками лицо закрыл, дабы Полина Львовна слёз, постыдного признака слабости, не приметила и не сдержался тоненько заскулил, точно щенок, на улицу в метель вышвырнутый.       — Ясно, недуг, снедающий мужчину, есть женщина, — Полина ловко ухватила Алексея за рукав. — Едем, Вам нужно выплакаться, высказаться и лучше сделать это без лишних глаз и ушей.       Полина Львовна оказалась прекрасной слушательницей. Она не лезла ни с советами, ни с утешениями, не морщилась брезгливо, когда Алексей с отчаяния хлопнул рюмку коньяку, не закрывала уши, услышав крепкое словцо.       — История-то у Вас, прямо сказать, типичная, — Полина задумчиво почесала себя за ухом, — делать-то чего теперь станете?       Алексей усмехнулся шало:       — Вас за себя позову.       Полина побарабанила пальчиками по столу:       — Вариант, но оставим его на самый крайний случай. Ещё какие предложения?       Алексей глубокомысленно заглянул в рюмку:       — Напиться и забыться.       — Как итог — паршивое самочувствие с утра, хмельная жалость к себе, стыд передо мной и оставшаяся без решения задачка. Ещё идеи?       Самсонов понял самое главное: если никто над бедой не причитает, слезами неутешимыми её не поливает, бессилием да жалостью не прикармливает, то становится беда уже не горем бескрайним, а задачей трудной, кою решить требуется.       — Можно попробовать клин клином выбить.       Полина опять пальчиками постучала:       — В сией задумке мне не нравится то, что Вы из огня да в полымя кинуться собираетесь. Не очень благоразумно, можно ещё больше пострадать.       Алексей подбородок погладил, как всегда делал, размышляя:       — А что, если я воспользуюсь Вашим советом и уеду за невестой в провинцию, этот… как его… Затонск. Заодно и привет братцу Вашему передам.       — Моему брату приветы нужны как в слякоть сандалеты, — фыркнула Полина. — Задумка хороша, если чего с невестушкой не сложится, пишите. Я, конечно, не волшебница, но многое могу, потому как у меня разум с сердцем живут в согласии и содружестве, как чета супружеская многолетняя.       Барышня сдернула из стопки бумаги лист, размашисто, давя так, что ручка в её руках печально заскрипела, набросала пару строк и сунула бумагу Алексею:       — Берите, не сомневайтесь. Всего наилучшего.       Родители Алексея, конечно, удивились, узнав, что сын в Затонск уезжает, но опять-таки возражать не стали. Маменька потому, что любила своих детей и всецело верила в их разумность и порядочность, а Эдуард Николаевич ещё и потому, что сам давно помышлял контору в Затонске открыть, человека верного в управляющие присматривал. А кто же может быть лучше и надёжней, чем сын родной, плоть от плоти и кровь от крови твоей?