Журавль и цапля

      Петру Гавриловичу сын Настасьи надоел мало не до смерти. Мало того, что няньку для него, обормота, содержи, мало того, что щенок этот нявгает в неурочный час, когда голова и без того болит, точно пилит её кто изнутри, так ещё и девица Миронова об этом щенке проклятущем пронюхала! И следователю этому, чтоб ему пусто было, рассказала! У, дьяволово отродье, надо было его в поле оставить!       — И чтобы духу его здесь не было! — бушевал Фомин, прекрасно понимая, что драгоценное время меж пальцев уплывает.       Слуги суетились, вынося немудрёное детское барахлишко, уж и повозка была готова, ан тут-то во двор экипаж и подъехал, из коего споро выскочила Настасья. Поспела-таки, змеища бесстыжая, распутница негодная!       — Сашенька, родной мой, — голубицей закурлыкала Настя, склоняясь над сыном, ласково поглаживая его лицо пальчиками, — Сашенька.       И тут же спросила у няньки:       — Куда это вы собрались?       Нянька хитрить не стала, ей все эти мистификации уже колом в горле стояли:       — Так отец твой велел дитё в приют вести.       У Насти всё перевернулось в груди, гнев таким жаром опалил, что дивно даже, как это ничего не зашаяло. А тут и приспешник Фомина подскочил, к колыбельке руки тянет настойчиво, говорит вроде и почтительно, да в том почтении яд змеиный таится:       — Отдайте мальца, Настасья Петровна.       Ярость звериная материнская взметнулась в груди у Насти, все прежние страхи прахом развеялись, сгинули, накала чувств не выдержав:       — Сначала меня убей. Я Сашеньку больше никому не отдам!       Вот так, решение принято, прочь сумрачные химеры! Она мать и за сына своего будет бороться! И пусть муж её прогонит, пусть отец прибьёт, не страшно, теперь уже ничего не страшно. Хватит в грязи да лжи жить, хватит от честных людей да святых икон глаза отводить, всему предел есть, пришёл конец и её покорности!       Пётр Гаврилович перемен в дочери не заметил, попытался командовать по старой привычке, да неожиданно натолкнулся на отпор яростный.       — Я затем замуж и вышла, что Вы пообещали о сыне заботиться, а Вы решили его в приют сдать?! — закричала Настя, Сашеньку к себе прижимая.       И опять господин Фомин не понял, что к прежней бессловесной покорности возврату нет, голосом решил взять, даром, что сторонний наблюдатель, Анна Викторовна недалеко стояла. Ещё и припугнул, что мол, если Алексей Эдуардович узнает…       — А мне всё равно, — отчеканила Настя, чувствуя, как с души словно цепи да кандалы острожные спадают, — я Сашеньку больше от себя не отпущу!       Кто знает, что было бы дальше, возможно, Пётр Гаврилович по давней своей привычке и с кулаками бы на дочь кинулись, да тут господа Штольман и Коробейников подоспели. Яков Платонович строго так спросил, чей Сашенька сын, даже не спросил, скорее, утвердил уже очевидное. Настя по привычке смешалась, но тут же голову подняла, в глаза следователю прямо посмотрела:       — Да, мой.       — А почему Ваш отец поле сейчас упомянул?       Почему, почему, да потому самому. Настенька глубоко вздохнула и рассказала Якову Платоновичу обо всём, что произошло. Поведала без утайки, честно, прекрасно понимая, что каждым своим словом рушит имя своё доброе. Только вот доброе ли? Сколько простоит дом на гнилом фундаменте, год? Два? Три? Нет уж, хватит во лжи да страхе жить, пусть лучше её хоть камнями закидают, а больше она от сына своего не отступится. Ответ на откровенность не заставил себя ждать. Господин Коробейников, только что на месте псёнышем маленьким не подпрыгивая, обвинил Анастасию Петровну в убийстве доктора Глебова. От таких слов Настя даже опешила:       — Как Вы смеете? Чтобы я убила человека, который спас меня и Сашеньку?!       Господи, если сторонний человек такую гнусность в отношении неё, узнав правду, измыслил, что же Алексей Эдуардович подумает?! А господа сыщики меж тем не унимались, ещё и в убийстве госпожи Глебовой Настю обвинили. Она-де, мол, ей череп проломила, а батюшка её с помощником невинного человека оболгали. Впрочем, в последнем-то, как раз, Настя почти не сомневалась, спросила, прямо в глаза отцу глядя:       — Это правда?       Фомин занервничал, отрицать всё начал, и эта вот нервозность, скачущий от беспокойства голос и открыл Насте жуткую правду. Её отец, коего она считала человеком строгим, жёстким, даже жестоким порой, оказался зверем лютым, загубившим две души невинные. И всё для того, чтобы о Сашеньке никто не узнал, чтобы она, Настя, замуж выгодна продана была. Господи, срам-то какой!       Если бы не дружеское участие Анны Викторовны, Настя бы точно в уме повредилась или же в горячке свалилась ото всех этих напастий. А так, посидели они с госпожой Мироновой подле Сашеньки, побеседовали неспешно, сердце и отпустило. Ненадолго, правда, потому как в дом Алексей Эдуардович вошёл и ребёнка заметил.

***

      Алексей, как и собирался, решил к тестю наведаться. Правда, прямой дорогой к Фомину поехать не получилось, по пути пару раз по делам свернуть пришлось, опять-таки в лавку за угощением, не приезжать же к сродственнику с пустыми руками. Недалеко от дома Петра Гавриловича господин Самсонов толпу заметил. Кучеру приказал остановиться да ждать спокойно, а сам с экипажа соскочил и к людям направился, интересно же, что народ нынче так бурно обсуждает! Новости оказались такими, что едва с ног не свалили, как быка могучего удар обухом по голове. Фомина арестовали по обвинению в душегубстве, полиция дом обыскивает, ещё какого-то ребятёночка поминали, Алексей так и не понял, какого именно. Да и не до того стало, чтобы пересуды слушать, опрометью к дому тестя бросился, а в голове молоточками стучало: «Господи, как же Настеньке-то об этом сказать?!»       Впрочем, Анастасия Петровна оказалась более, чем в курсе дел своего папеньки. Вместо модных магазинов нашлась она в доме Фомина, в компании Анны Викторовны (у, потаковщица, так и знал, что не просто так она в дом наведалась!) и ещё какого-то младенца в колыбели. Чей, интересно, уж не госпожи ли Мироновой? Да нет, вряд ли. И дело не в том, что ей не от кого малыша прижить, учитывая, какие гишпанские страсти кипят меж ней и господином Штольманом, дитятко там не в диво, только зачем бы она его у Фомина в доме держать стала бы? Пётр Гаврилович Настенькин отец, а значит… Значит, её это младенец. Только почто же она его скрывала, чем он подобное недоверие заслужил? Ну да, общество по голове не гладит тех, кто вне брака рожает, так что с того? Ей же не со всем белым светом, а с ним одним жить, а он нешто бы не принял сына любимой женщины? Ох, Настёнка, Настенька, сама себе страхов навыдумывала, сама в них поверила, сама и испугалась, чудо глупое. А вот то, что произошло с Петром Гавриловичем — история иная. Это ведь даже не скандал, это позор. Алексей хотел сначала промолчать, дочь-то ведь за отца не ответчица, да потом решил, что хватит с них недомолвок да тайн, как бы правда ни была горька, а всё же слаще лжи.       — Это позор, — Алексей выплюнул горькое слово и продолжал, чувствуя, как в груди гнев наливается, — я никогда тебя не прощу за то, что ты посмела обмануть меня.       Миленькое дело, его полным идиотом и слепцом выставили, а ведь он чувствовал, меж отцом и дочерью не всё так гладко, сердцем чуял!       — Я ведь был слеп, — Алексей с досадой губы поджал, — твой батюшка мне казался человеком пропащим, но добрым.       Угу, вон, его доброта, в двух крестах могильных! Ну, Настёнка, хоть бы намекнула, хоть бы полсловечка молвила! Ух, молчальница тиховница!       — Оказывается, он мучитель и убийца, — Алексей заметил, с какой невыразимой мукой повернулась к нему Настенька и решил завершить воспитательный монолог. Хватит, право, дочь за отца не ответчица.       — Иди, бери сына, мы едем домой.       Настя взглянула на мужа так, словно у него за спиной крылья прорезались и нимб над головой воссиял. Когда она начинала свой рассказ, была уверена, что муж её и знать не захочет, вон прогонит, добро, если не прибьёт, как тятенька. Слова Алексея про позор и то, что он никогда её не простит подтвердили горькие догадки, с каждым новым словом мужа Настя всё глубже голову в плечи втягивала. Сейчас Алексей Эдуардович закончит её отца бранить и непременно за неё примется. Скажет, что от такого папаши путней дочери народиться не могло или что-то в том же духе. Когда же Алексей сказал, чтобы она сына забрала, Настя решила, что это окончательный разрыв. Нет, мужа она не винила, кто захочет дать второй шанс лгунье продажной, коя только из-за денег замуж вышла?       — Мы едем домой.       В первый миг Насте показалось, что она ослышалась. Как это — мы? Это кто это — мы? Это Алексей Эдуардович и она, да ещё и не одна, с Сашенькой? Он что же, не только простил, но ещё и принял сына?       Алексей, свои слова подтверждая, поднялся, к жене шагнул и обнял её, своей спиной широкой от всех бед да напастей закрывая. Настя всхлипнула судорожно, ещё не осознавая, не веря до конца, что всё произошедшее не сон дивный рождественский, а самая настоящая правда. И бояться больше нечего, потому как её любят. Любят по-настоящему, искренне и глубоко, ничего взамен не требуя. Настя всхлипнула, обняла мужа порывисто, зашептала страстно, словами вперемешку со слезами захлёбываясь:       — Алексей Эдуардович… Алёшенька… Я и не знала, что Вы у меня такой…       Алексей баюкал жену, чуть приметно улыбаясь в усы. Это ничего, что жена его раньше понять не смогла, важно, что сейчас разгадала. Настя же прижималась к мужу, грелась в его руках сильных и надёжных и благодарила небеса за то, что они подарили ей такого мужа. Алексей, Алёшенька, сокол её ясный, единственный. И с губ само собой сорвалось короткое, как выдох:       — Люблю.       — Люблю, — эхом откликнулся Алексей, скрепляя клятву новую, искренней и крепче прежней, во время венчания данной, сладким поцелуем.