Журавль и цапля

      Пётр Гаврилович как услышал о том, что к его дочери золотопромышленник сватался, от счастия великого едва в уме не повредился. Руки ходуном заходили, колени в студень превратились, тягость тела (немаленького, стоит сказать) с трудом удерживая, пришлось спешно за спинку стула цепляться да садиться, дабы на пол от благости не грябнуться и перед знакомицей своей тем себя не опошлить.       — Это же надо, а? — Фомин звучно себя по колену ладонью хлопнул. — Вот свезло, так свезло! Это, видать, матка её, покоенка, с небес нам с Настькой помогает. А она-то, что?       — Кто, Ульяна-покойница? — не сразу сообразила о ком идёт речь принесшая весть благую. — Так я про неё не знаю ничего…       — Дура! — рыкнул Пётр Гаврилович, но тут же моментально сменил гнев на милость, дабы осведомительницы своей не лишиться. — Настька-то чего?       — Да ничего, — женщина плечами пожала, — отказала она.       Фомину на миг помстилось, что разверзлась у него под ногами твердь земная и полетел он вместе со стулом вниз, в геенну огненную.       — Как… отказала? — еле выдавил пересохшим горлом.       — Да вот так, — женщина развела руками, — даже не объяснила толком ничего. Развернулась да ушла, чисто барыня.       — Ну, дурь-то я из неё быстро вышибу, шёлковой станет, — угрожающе пробормотал Пётр Гаврилович, точно медведь из берлоги со стула поднимаясь. — Ладно, Клавдя, благодарю за весть добрую, коли сладится всё, так я тебя не забуду, монет на прожитьё подброшу. Чай, с барышей-то зятевых можно будет.       Клавдия кивнула коротко, поспешила дом покинуть, пока там вразумление непокорной дочери тяжёлыми отцовскими кулаками не началось, да на пороге замешкалась. Не смогла через собственную совесть переступить:       — Ты, Петрусь, это… на доньку-то не серчай шибко. Она всё правильно сделала, схитрованила толково. Кабы она сразу этому богатею на грудь пала, он бы с ней поигрался и забыл. А так она его поволынит, крепко-накрепко к себе привяжет, он тогда ручным да ласковым станет, впереди всех к алтарю побежит. И после свадьбы жене молодой и отцу её разлюбезному ни в чём не откажет.       Фомин с хрустом почесал подбородок, даже алые следы на коже остались:       — Верно говоришь. Но спесь лишнюю сбить не во вред будет, а то больно много о себе возомнила, краса ненаглядная, надо укоротить.       Когда Пётр Гаврилович вошёл в комнату дочери, Настя сердцем поняла, что ничего хорошего сей визит не несёт. Уложив весело гукающего Сашеньку в кроватку и подоткнув одеялко, Анастасия поднялась навстречу отцу, переплетя пальцы так, что даже ногти посинели.       — Пойдём отсюда, — сумрачно приказал Пётр Гаврилович, — не хочу, чтобы ты на щенка своего постоянно отвлекалась.       Настя судорожно сглотнула и последовала за отцом. В кухне Фомин коротко кивнул дочери на колченогий табурет, сам встал у окна, по привычке привалившись плечом к стене, дабы приобрести дополнительную точку опоры.       — Ну?       — Что Вам угодно, батюшка, — через силу выдавила Настя, менее всего на свете алкая узнать о желаниях отца.       — Что ж ты мне о кувалере своём не рассказала? — Пётр Гаврилович хищно усмехнулся, словно вышедший на охоту волк. — Нищеброда-сапожника таить не стала, а как солидный человек предложение сделал, так и единым словечком не обмолвилась.       — Господин Самсонов шутил, не более, — пролепетала Настя, понимая, что её относительно спокойной жизни с Сашенькой приходит конец.       — Да ладно? — нарочито усмехнулся Фомин. — А ты, голубка моя, сделай так, чтобы его слова правдой стали.       Опять. Опять отец толкает её на постыдное деяние, своими руками подкладывает под мужчину, всей прелести в коем богатство да отсутствие супруги!       «Нипочём не поддамся», — озлобилась Анастасия и вскинула на отца вспыхнувшие мрачным огнём глаза:       — Не понимаю Вас, батюшка. Слова Ваши проникают мне в уши, да не достигают сердца.       Мощная оплеуха сбила девушку с ног, на губах появился солоноватый привкус крови, локоть засаднило от столкновения с полом.       — Ну как, поняла, — с издевательской сердобольностью уточнил Фомин, — али ещё объяснить?       Настя молчала, стиснув зубы так, что даже челюсти ныть начали.       — Упрямисся, значит, — констатировал Пётр Гаврилович и с каким-то садистическим сладострастием кивнул. — Добро, твоя строптивость и мне руки развязывает.       Ногой отпихнув с пути дочь, Фомин ушёл из кухни, а потом отчаянно и пронзительно завопил Сашенька.       — Сашенька! — Настя поднялась с пола, даже про отшибленную руку позабыла, ринулась за отцом, повисла у него на плечах, пытаясь отобрать сына. — Не трогай, отпусти его, не смей!       Фомин отпихнул дочь к стене, поудобнее перехватил малыша за ноги, покачивая им, точно покупатель на базаре курёнком, примерился к углу детской кроватки:       — Значит так, голуба. Или ты охмуряешь Самсонова и становишься его супругой, или я сей же миг разобью этому щенку башку. Выбирай, время пошло.       Сашенька отчаянно кричал, мир, резко перевернувшийся с ног на голову и излучающий лютую злобу, боль и страх, ему не нравился категорически. Анастасия руками горло обхватила, чтобы слова колючие, полные поражения, прорваться смогли:       — Отпусти Сашеньку. Я всё сделаю.       — То-то же, — Пётр Гаврилович небрежно кинул ребёнка в кроватку. — И помни, девка, строптивиться начнёшь, сей же миг удавлю твоего щенка, давно он мне надоел.

***

      Алексей Эдуардович тайн семейства Фоминых не знал, а потому и то, что Настя стала часто встречаться ему по дороге, улыбалась несмело, неловко, явно смущаясь и робея (а ещё люто презирая себя и самого Самсонова, о чём последний, разумеется, не догадывался даже) пыталась разговор завязать, объяснял тем, что девушка подумала над его предложением. И склонна согласиться, если, разумеется, жених по сердцу придётся. Тем более, что и батюшка Насти, Пётр Гаврилович, явил себя человеком хоть и опустившимся (мешки-то под глазами да руки дрожащие не спрячешь никуда), а всё-таки добрым. Будь Алексей менее увлечён Настей, не желай он так сильно увидеть огоньки счастия в её тёмных, точно омуты, глазах, непременно уловил бы напряжённость, искусственность в поведении своей невесты. Только когда же влюблённые разумниками-то были? Недаром старики говорят, что сердце и голова враз петь не могут, непременно либо сердце всё глушит, либо голова, разум, значит, чувствам воли не даёт. Худо, когда влюблённый в облаках розовых витает, ничего перед собой не видит, но ежели мужчина от любимой разумением загораживается, о чувствах своих только раз в пять лет в письме сообщает, такое тоже не гораздо. Однако, соскользнули мы с тропы повествовательной в дебри философские.       Алексей Эдуардович, воспитанный в любви и честности, охотно поверил, что Анастасия Петровна действительно заинтересовалась им. И то правда, чем не жених? И на лицо не отвратен, и ласков, и заботлив, и обеспечен, что тоже немаловажно. С милым, конечно, рай и в шалаше, да только при условии, что милый — дипломат, а шалаш — это не постоянное место жительства, а временные трудности, кои в скором времени совместными усилиями устранены будут. Господину Самсонову даже в голову не приходило, что Настенька его едва терпит, что прикосновения его ей паучьими лапками блазнятся, что от речей его нежных по сердцу кислота жгучая струится, а взоры нежные и вовсе омерзение вызывают. Алексей полагал, что ежели любушке его что не по сердцу окажется, она скажет непременно, ведь так в его семействе завсегда и происходит. Только вот Настя ничего рассказать не могла, страшась за жизнь Сашеньки. Да и не хотела, брезговала она общением с женихом постылым, во время свиданий много, коли пару фраз выдавит. Будь её воля, забрала бы сына да сбежала, куда глаза глядят, только Пётр Гаврилович такой исход предусмотрел и опять на комнату с младенчиком замок повесил, а ключ всегда с собой носил. Порой, когда дочь ярмо постылое сбросить захочет, Фомин к окну подойдёт, ключ вроде как раздумчиво из кармана вынет и давай его вертеть, приговаривая:       — А вот интересно, коли я ключик сей потеряю, сколько твой щенок без еды да питья протянет? Или мне его подушкой придушить, чтобы не мучился сам и тебе свободу дал?       Настя сникала, беспрекословно соглашалась и на прогулку с Алексеем Эдуардовичем съездить, и в кондитерской с ним побывать. А потом также беспрекословно и замуж за него согласилась выйти, глаза, полные слёз, пряча.       Алексей в восторге от согласия Анастасии привёз из Венеции бархата красного рыхлого на пошив платья невесте да жилета папеньке её. Настя наряд новый приняла с улыбкой вежливой, примерила, как того отец потребовал, а после в шкаф закрыла и забыть постаралась, дав себе зарок непременно от платья сего при первой же возможности избавиться.       Венчание для Анастасии Петровны прошло, точно в тумане. Алексей, конечно же, заметил бледность и подавленность жены молодой, да списал на волнение и усталость. Лишь матушка его, Зинаида Прокопьевна, головой покачала да вздохнула невесело:       — Не любит она тебя, сынок.       — Это ничего, — Алексей матушку обнял нежно, ручку поцеловал, — моей любви на двоих хватит.       — Надолго ли? — принахмурился Эдуард Николаевич.       — На всю жизнь. И даже после оной, — решительно ответил сын.       — Совет да любовь, — фыркнула Полина, — а коли помощь потребуется, только кликни, враз все приедем, раны твои сердечные врачевать.       После свадебного торжества бледную Настю подруги, в числе коих была и Полина, в покои для первой брачной ночи предназначенные отвели, дабы к таинству великому приготовить.       — Оставьте нас, милые, наедине, — промурлыкала Полина, Настью приобняв, — нам с сестрицей потолковать надобно.       — За беседами да разговорами о главном не забудьте, — хохотнула пышная рыжекудрая барышня, первая в городе песенница.       — Чай, муж молодой забыть не даст, — поддержала подругу темноглазая брюнетка.       Девушки звонко расхохотались и выпорхнули из спальни. Полина Настю к себе настойчиво развернула в глаза пытливо всмотрелась, спросила прямо, без экивоков:       — Ты его не любишь?       Лгать и притворяться сил у Анастасии Петровны больше не осталось, ужас от предстоящего досуха выпил, потому девушка лишь головой коротко и отрицательно мотнула.       — Дела, — вздохнула Полина, — брат-то мой в тебя пылко влюблён.       — Моя вина, — прошелестела Настя, безжизненно глядя перед собой.       Полина носиком дёрнула, пальчиками по колену побарабанила, раздумывая, что теперь делать. Выходов не наблюдалось, после венчания молодым разбегаться по углам — грех великий, пятно несмываемое на всю жизнь.       — Чего же ты тогда за него замуж пошла?!       — Батюшка приказал, — равнодушно откликнулась Настя.       — Он приказал, а ты и пошла, — фыркнула Полина, — ишь, какая раба беспрекословная. А об Алексее ты подумала?!       Настя молчала, впав в оцепенение, смертному сну подобное.       — Ладно, — Полина по-мужски себя ладошкой по колену стукнула, — сделанного назад не повернёшь. Только крепко запомни, душенька, ежели я хотя бы подумаю о том, что Алексею с тобой худо, со свету сживу и на том свете тоже покою не дам. Лги, изворачивайся, притворяйся, а, чтобы братец мой с тобой счастлив был, ясно?!       Настя опять покорно кивнула. Притворяться ей давно уж не в диковинку, главное, чтобы Сашенька был жив да здоров, о себе Анастасия Петровна уж и не думала. Когда муж молодой в спальню зашёл, Настя встретила его лёгким подобием улыбки. И опять подумать бы немного Алексею, присмотреться бы к супруге своей повнимательней, да страсть разум помутила. Списал холодность на робость да скованность, ведь первая ночь у девицы, понятное дело, волнуется. Правда, довольно скоро выяснилось, что ночь-то, как раз, у Анастасии Петровны отнюдь не первая. Допытываться, с кем любилась-нежилась? А стоит ли? Кто бы там в прошлом у Настеньки не был, в прошлом он пусть и остаётся, замуж-то она за него, Самсонова Алексея Эдуардовича пошла. Так стоит ли быльём былое ворошить, он-то сам, чай, тоже не отрок невинный, впервые познавший тело женское. А всё же интересно… Алексей на бок перевернулся, губы кусая, чтобы вопрос жгучий с уст не сорвался. Следом и подозрение, скользкое да холодное, точно гадюка болотная, вкралось: а ну, как Настенька его ненаглядная до сих пор с тем ухарем видится? Нет, молчать точно нельзя, недоверие страшнее яда, оно жалости не знает, убивает медленно да неотвратно. Господин Самсонов к жене повернулся. Настя не спала, смотрела прямо перед собой горячечно блестевшими глазами и была похожа больше на жертву невинную, кою на алтарь возложили, чем на счастливую новобрачную. Алексей кашлянул, горло прочищая да внимание жены привлекая, произнёс негромко, без укора:       — Что было, то прошло, Настенька. Я тебя за себя взял, клятву венчальную произнёс, а значит, буду тебя любить и оберегать. Одно прошу крепко запомнить: я измены не прощаю. Если есть у тебя кто, прямо скажи, мне будет больно, не скрою, но я попытаюсь понять, — Алексей помолчал, собираясь с духом и так и не насмеливаясь задать самый сокровенный вопрос, ответ на коий и так, в общем-то очевиден. — Скажи, есть у тебя полюбовник?       Нежные девичьи губы разомкнулись, ветерком пролетело:       — Нет.       Алексей приободрился, решил, что и не напрасно он не спросил, любит ли его Настя. Даже если и нет, это ничего, чувства они и в браке приходят, главное, что соперника никакого нет, путь к девичьему сердцу свободен. На всякий случай, уточнить решил:       — Значит, прошлое всё позади осталось?       Настя мысленно усмехнулась. Если бы речь шла лишь о её чувствах к Васеньке, то куда бы как проще всё было. Боль от утраты первой, самой чистой и искренней, любви она уже выплакала, Алексей Эдуардович вполне мог бы стать тем мужчиной, коий заботой да лаской своей способен залечить раненое девичье сердце. Только между ней и господином Самсоновым такое море грязи, лжи, притворства, что оного хватит весь Затонск с ног до головы измазать, да ещё и на Зареченск останется. И как поверить, что, узнав о Сашеньке, Алексей Эдуардович не переменится, не сбросит свою личину ангельскую, явив облик диавольский? Слова-то они, конечно, сладки, так папенька ведь тоже говорить горазд, а при случае удобном и приколотить не гнушается. И ещё Настя твёрдо помнила слова отца о том, что коли расскажет она мужу своему что лишнее, то сей же миг Сашеньку в приют отвезут, сгинет он бесследно, никогда она его не увидит. А значит, придётся сердце затворить, лгать, притворяться, таиться ото всех, от мужа в первую очередь. А как же это противно, господи, как противно!       Испытывая едва ли не физическую боль, Настя вымучила слабую улыбку, прошелестела камышиной сухой:       — Да, всё в прошлом.       Алексей вздохнул благостно, жену обнял да и уснул крепким сном, коий чаще всего посещает души невинные детские али праведные, грехами не одолеваемые. Настя же плакала безмолвно, дабы сон супруга не потревожить.       Так и покатилась жизнь в доме Самсоновых, внешне благочинная да ясная, а на самом деле зыбкая, точно топь болотная, в коей кочка на вид крепкой кажется, а как ступишь — враз нога в воду гнилую провалится. И кто знает, чем бы всё завершилось, если бы город не потрясла весь о гибели госпожи Глебовой, несчастной матери погибшего год назад земского доктора. Для Алексея Эдуардовича Антонина Глебова была просто безутешной матерью, потерявшей единственного сына, а Настя ни на миг не забывала о том, что именно доктор принял на руки Сашеньку, а значит, маменька его достойна всего самого наилучшего. Алексей внял просьбе супруги принять новую экономку, хоть и была она медлительна. В конце концов, слуг в дому немало, чай, есть кому за дамой пожилой доделать, а Настенька так обрадовалась, когда он согласие дал, расцвела прямо-таки вся! Только вот недолго госпожа Глебова экономкой послужила, убили её. Как-то раз Алексей со службы домой вернулся, а в гостиной двое сидят: мужчина, по облику и манерам явно столичный да барышня при нём молодая, Настеньки, пожалуй, ровесница, а то и чуть младше. Мужчина следователем судебным представился, Штольманом Яковом Платоновичем, девушку помощницей отрекомендовал, Мироновой Анной Викторовной. Алексей улыбнулся мысленно, вспомнив Полину Львовну, хотел брату её привет передать, да смолчал, всё-таки не за приветами человек пожаловал. Яков Платонович о госпоже Глебовой расспрашивал, барышня же молчала больше. И хоть держалась она вроде как отстранённо, а нет-нет, да вскинет глаза на Штольмана, точно огнём опалит. Ох, не только дела служебные этих двоих связывают, много меж ними всего намешано. Алексей так увлёкся изучением подводных течений в паре прибывшей, что даже о деле слегка позабыл. Но на вопрос следователя, какой экономкой была Антонина Глебова, ответил честно, лукавить не стал, признал, что была она медлительна и держал он её лишь для того, чтобы Настеньку порадовать. Думал, после слов этих супруга нежность проявит, а Настя едва не убежала, когда он её приголубить попытался.       Лгать Алексей Эдуардович не любил, как и пустыми иллюзиями себя тешить, а потому решился объясниться с женой, сколько можно мечтами радужными питаться?! Настенька, вот тебе раз, собиралась куда-то, да поспешно так, нервно весьма. Ох, темнит жена богоданная, морочит голову! Алексей сообщению Насти, что папенька её приболел, ни капли не поверил. Не такая крепкая любовь у Анастасии Петровны к родителю, чтобы нестись к нему сломя голову, причём всенепременно без мужа.       — Присядь, голубка моя, поговорим, — Алексей, не отводя от жены пытливого взгляда, кивнул в сторону мягких стульев, вкруг стола поставленных.       Беседу начинать тяготно было. Сама Настя на откровенность не шла, прямого честного взгляда избегала, отвечало кратко, Алексей в сердцах даже пригрозил, что перестанет помогать её батюшке. Сия новость всполошила Настю, она мало не расплакалась, залепетала невразумительное, поклялась шагу без мужниного позволения из дома не делать. Не того, совсем не того ждал Алексей. Не хотелось ему страха да покорности рабской, честности алкал, только Анастасия Петровна искренность проявлять не спешила. Почему, отчего, разве он настолько скверный муж, что доверия жены не достоин? Разве он дебошир, гуляка, смутьян али революционер новомодный, бомбист-террорист какой?! За что она с ним так?!       Настя после беседы у себя заперлась, расплакалась тихо. Совестно ей было, каждый миг вранья душу поганил, а правду сказать… Ох, боязно. Папенька-то совсем распоясался через день да в каждый день записки шлёт, грозит Сашеньку в приют сдать. Сказать Алексею? Пасть в ноги, взмолиться о пощаде? А что, если не примет он сына её, ушлёт куда, видеться запретит? Как она жить станет без сыночка любимого? И лгать мужу совестно, и правду молвить сил никаких нет. Господи, подскажи, вразуми, помоги, хоть совет какой дай! Настя упала на колени перед образами, страстно молитву зашептала. Богородица мягкой ласковой улыбкой взирала на плачущую барышню с иконы, дрожал огонёк лампадки.       Видимо, молитва страстная не прошла даром. На следующий день в дом к Самсоновым пожаловала с визитом Анна Викторовна. Настя искренне обрадовалась, а вот Алексей насторожился. До этого барышня Миронова дружбу с его женой не водила, с чего вдруг интерес проявлять стала? Впрочем, беседа за столом шла вполне себе невинная: о нарядах. Казалось бы, тема сия должна была господина Самсонова успокоить, а он, наоборот, вид весёлый да любезный сохраняя, пуще прежнего обеспокоился. Ну хоть режьте его на куски да в мясной лавке продавайте, а не похожа Анна Викторовна на тряпичницу, коя модными туалетами интересуется! Если только для господина Штольмана расстараться вздумала… А что, промеж ними двумя воздух чисто в грозу искрит, рядом пять минут побудешь и сразу поймёшь, что неравнодушна госпожа Миронова к Якову Платоновичу. Тот же в свою очередь испытывает к барышне отнюдь не служебный интерес. Алексей мысленно усмехнулся. Всё-то Вы, господин Самсонов, про других видите, а то, что творится прямо у Вас перед носом, не замечаете. Верно говорят, в чужом-то глазу и соломинка видна, а в своём собственном и бревно пропустить можно. Когда Настенька попросила отпустить её с Анной Викторовной по магазинам, Алексей перечить не стал. Пусть его, съездят, развлекутся, а он пока тестя навестит, Настюша как раз недавно обмолвилась, что занедужил тятенька. Может, врача нужно вызвать, хотя вероятнее всего, что недуг Петра Гавриловича обычным похмельем именуется.       Настенька же непрестанно в душе небеса благодарила за то, что они ей Анну Викторовну на помощь прислали. Значит, поспеет она к отцу, убедит, упросит его Сашеньку никуда не отправлять. А потом… Ох, да что гадать, рано или поздно ложь вскроется, а тогда придётся лишь на милость высшую уповать, потому как на земле такое всепрощение едва ли встретишь.