Septembre Pour La Vie

Возможно, сегодняшний день и правда необычный. Птицы поют по-особенному, если ты можешь их слышать. К пейзажу за окном все время прибавляется какая-то деталь, и ты обязательно ее заметишь спустя долгие годы темноты. Даже работать грузчиком будет в радость, если ты сможешь встать с инвалидной коляски. Но иногда я задумываюсь, а будут ли люди с потерей памяти счастливы, если вернуть им все воспоминания обратно? Сегодня по дороге в школу я зашел в лавку комиксов, на углу, между магазинчиком с цветами и старым жилым домом. Раньше я никогда не обращал внимания на то, что если выйти на задний двор того самого жилого дома, пройти по узкому тротуару и немного свернуть направо, то дорога до школы будет в разы короче. Конечно, мы с мамой часто заглядывали в магазин с цветами, и та самая дорога была мне хорошо знакома, но я ни разу не ходил по ней один. Может потому, что мы давно уже переехали в апартаменты и ходить пешком до школы стало неудобно. Или из-за того, что окна жилых зданий так некультурно пялятся прямо на этот узенький проход. Но сегодня я пошел там специально. Возможно потому, что кошмары последние дни стали еще невыносимее. К моменту, когда я вышел из маленького переулка и направился вниз по улице, к воротам школы, у меня в руках был выпуск старого комикса и букет орхидей. И сейчас, идя по пропитанному лучами солнца тротуару, мимо ухоженных садиков и высоких заборов, я больше всего жалел о том, что всегда думал, будто время еще будет. Но оно кончается. На второй перемене ко мне подошел Ларри Джонсон. Мы с ним недавно созванивались, и он почти полчаса проговорил о красоте Нью-Йорка, в котором будет жить. – Откуда букет? – спрашивает он, стараясь возобновить беседу. Ларри никогда не здоровается и не прощается. Поэтому у меня часто складывается впечатление, будто мы с ним все время ведем один бесконечный диалог. – Ты знаешь. Мы с ним знакомы с момента моего переезда и даже приглашаем друг друга на дни рождения, но сказать, что мы друзья я не могу. Возможно потому, что у меня никогда не было друзей, и я не знаю, что с ними делать. Мы не тусуемся с ним на вписках его знакомых музыкантов из рок-группы, не обсуждаем, кого пригласить на выпускной бал, не крадем пиво из родительского бара, не придумываем дурацких приветствий. – Знаешь, чувак, я думаю, что тебе нужно отвлечься, – он все прекрасно понимает. – У меня где-то лежат старые игры, и, я думаю, будет здорово перепройти их снова завтра. – Хорошо, – я забрасываю портфель на плечо и осторожно поправляю торчащие лепестки цветов. – Думаю, мы даже можем заказать пиццу. Но я рад, что когда-то давно мама Джонсона настояла на том, чтобы я «проведал ее сына, ведь вы, мальчики, будете отличными друзьями, я чувствую». Звонок оповещает о том, что урок начался, и мы расходимся по разным кабинетам. Через месяц после переезда я несколько недель жил у Ларри, так как видеть, как твой пьяный отец разбивает всю посуду в доме по тарелочке после многочасовой истерики было выше моих сил. Я не знаю, как он справлялся с этим. И справился ли? Наши с ним отношения заметно охладели. И, если бы не сестра, которой сейчас нужна простая человеческая любовь, я бы убежал. Куда и как угодно, лишь бы быть подальше от этого места, которое приходится называть домом, от этих вечно одинаковых будней, от повторяющихся приступов, когда ты не можешь ничего вспомнить, от поглощающего все живое чувства вины, от ярости и обвинений в свою сторону. Возможно, именно поэтому сегодня с утра я пошел через тот переулок.