Septembre Pour La Vie

Мне часто снятся кошмары. Психиатр говорит, что так мозгу проще прожить травмирующие событие и закрыть воспаленный гештальд*. Я никогда не понимаю, где реальность, а где сон, поэтому меня бросает в холодный пот, когда Тесса будит меня со словами: «Сал, мне страшно, не кричи так больше». Но самое странное в том, что я не могу точно передать все, что мне снилось, никаких деталей, никакого сюжета, даже рассказать нечего. Возможно, это даже к счастью. Все, что я могу вспомнить – лишь липкий страх, окутывающий все мое существо. Чувство вины и жалости, жалости к себе, к сестре и даже к отцу, отчего мне становится противно от себя и хочется просто разодрать в кровь все, до чего дотянутся руки. Когда я жил у Ларри, кошмары стали появляться чаще. Не помню, как отреагировал на них Джонсон в первый раз, помню лишь то, что он вставал и включал патефон. Был у них дома, старенький, еще дедушкин. А у Джонсонов была замечательная коллекция старых альбомов Металлики. Не знаю, тогда я был безумно благодарен ему за это, но сегодня, проснувшись в своей небольшой, продуваемой сквозняком комнате, от собственного крика, я понял, что некому включить очередную пластинку. – Фишер, ты сегодня слишком уж рано, – Ларри встречает меня, на лице сонная улыбка, а на ногах старые-престарые тапочки. По-моему, им лет n-цать, а он все еще носит их. – Ты опять ночевал здесь? – произносит он немного удивленным и усталым ото сна голосом. – Нет, я просто... Ну, спалось неважно, ты знаешь. Однажды мне стало так плохо, будто весь воздух разом вышел из легких. Тогда еще Тесса страшно заболела, а я совершенно не понимал, что мне делать. Была весна, март, по-моему. И глубокая ночь. Я пришел в подвал к Джоноснам, уложив перед этим сестру в кровать. Это был мой последний шанс. Я так нуждался в отце тогда. С того дня мы перестали есть за одним столом. – Проходи. У мамы сегодня выходной. Помню, что заснул около входа в их квартиру. Мне надо было только спросить, что делать, лишь маленькую подсказку, и я сразу же помчался бы к Тесс. Но почему-то не решился я стучать в эту дверь. Так и уснул там. Меня потом нашла мать Ларри. Хороший человек, помогла мне привести в чувства окоченевшие ноги и отправила в больницу, вместе с сестрой. Самим туда идти не было смысла: отец еще не нашел работы, денег было в обрез. А тут Джонсоны даже заплатили за нас. То ли жалко стало, то ли отделаться хотели быстрее. Отцу звонить было бесполезно. К сожалению, я пытался. С периодическими пропажами Генри Фишера я смирился, также, как и с осознанием того, что мы лишь напоминаем ему о прошлом, которое оба пытаемся забыть. – Салли, как чувствуешь себя? Тесса как поживает? – с тех пор Лиза Джонсон всегда спрашивает о моей семье или о том, как я себя чувствую. – Ребята, сделать вам горячий шоколад? – Мам, все в порядке, Сал просто пораньше сегодня зашел. Мы пойдем ко мне, посмотрим какой-нибудь фильм. Все время я удивлялся отношениям в этой семье. Иногда придешь к ним, когда они обедают или завтракают, и тебя тоже приглашают за стол, заваливают вопросами о жизни и прочем, а тебе даже отвечать не приходится. Ты просто сидишь за столом и ешь, пока Лар кивает в разные стороны: «да мам, нет, попозже, нет, мам, все в порядке», и их разговор, по ощущениям, не прекращается ни на секунду. Выглядит просто уморительно. А как они смотрят фильмы? Того и гляди сам Тарантино появится на пороге и покорно согласится, что идея приписать Джулс вегетарианство не вписывается в канон истории. Под горячие монологи и многочасовые споры о смысле сказанных персонажем слов пачки попкорна испарялись на глазах. Иногда я думаю, если бы у нас с Тесс была такая семья, мы бы были теми, кто мы есть? Наслаждались бы тем, что имеем? – Сал, не засыпай на ходу и сними толстовку, тут жарища дикая. Что с тобой сегодня? Выглядишь просто ужасно, – он садится на кровать и откидывается назад. Если честно, эту комнату я мог назвать восьмым чудом света. По размерам она не больше моей, но вещей здесь столько, что я иногда удивлюсь, как Лар каждый раз находит дверь. Самое главное тут – это разбросанные картины. Старые, новые, маслом, чернилами, порванные, маленькие. Любые. Они валяются стопками, прислоняются к стенам и занимают большую часть поверхностей. Мне кажется, что в этом месте больше шедевров, чем в хваленом Нью-Йоркском музее современного искусства**. Еще давно, высунувшись как-то из окна его комнаты, пробуя свою первую вишневую сигарету, я заприметил здесь, буквально в метре от окна, лестницу, с которой можно залезть на крышу; что мы, впоследствии, проделывали не один раз. – Сколько еще осталось? – спрашиваю я. Нет, конечно, Нью-Йорк – просто замечательное место, даже если ты не питаешь любви к мегаполисам. – Хватит, Сал. Мы же уже обсуждали это, – он подходит ко мне и берет за плечи. А я стараюсь не дышать слишком громко, так как если тебя берут за плечи, это значит, что сейчас будет какая-нибудь безумно важная или напутственная речь. Но ничего из этого не последовало. Он просто как-то устало выдохнул и сказал: «Еще день». Я, будто просыпаясь от безумно долгого сна или какого-нибудь оцепенения, понимаю, что всего день. Эти слова проносятся в голове со скоростью света, а все мысли словно выстраиваются в простую и ровную линию. И тут я просто накидываюсь на Ларри, прежде, чем успеваю подумать об этом. В этот момент не было действия правильнее. – Всего день, – я обнимаю его сильнее. – Целый день, – отвечает он, немного отстраняясь. – Все будет хорошо, – улыбка на его лице почти такая же как всегда, один уголок поднимается вверх, на щеке выступает ямочка, а на глазах появляются морщинки. Но сейчас морщинок нет, а взгляд Джонсона лишь быстро перескакивает с предмета на предмет. Я понимаю, это страшное осознание для меня. И настоящий скачек вперед для него. Но ему так же плохо, как и мне. Спустя столько лет между нами будто образовалась какая-то особая связь, которая бывает у сиамских близнецов или чего-то похожего. Однажды, по-моему, это было после очередных нападок Трэвиса, я не сдержался и заплакал. Вообще, не люблю я это. Но тут мне снова стало плохо, и я мало что могу вспомнить из этого дня. Правда, кое-что запомнилось мне очень отчетливо. Я пришел к Ларри и, не говоря ни слова, мы по очереди забрались на обветшалую крышу апартаментов. С нее, если встать под определенным углом, открывается незамысловатый вид на несколько улиц вперед. Но, если наклониться примерно на 45 градусов западнее и усесться на редком заборе, ограждавшем более-менее пологое место от резких свисающих вниз углов крыши, можно увидеть берег моря. Спустя несколько минут мы лежали на пыльной коричневой черепице. Я не помню, как долго мы находились там, помню лишь, как забирались по ржавой лестнице, увитой виноградными лозами, и то, как смотрели на море. Тогда я и понял, что существует какая-то связь. Мы не сказали друг другу не слова, но у нас получился самый важный диалог. – Нью-Йорк, – говорит Ларри, – это здорово. Он ободряюще треплет меня по плечу. Мы оба знали, что не будем сегодня рубиться в приставку. Джонсон привычным жестом скидывает с кровати одеяло вперемешку со старыми компакт-дисками и сломанными карандашами, чтобы я мог сесть рядом. Я мог бы… Но не хочу. Внутри все похолодело и будто кто-то погасил свет. Хотелось сказать что-то, ответить ему, придумать еще несколько сотен вселенных, где мир остановится ради нас, где киновечер с его семьей будет каждую неделю, где ему не нужно будет курить траву, чтобы чувствовать себя счастливым, где пуля будет предназначена тому, в кого она летит, где Тесса будет заливисто смеяться, гуляя с любимым папой, где ту блядскую собаку что-то отвлечет, и она повернется, побежав в другом направлении; …где мы будем «écouter ton cœur» ***. Но я не смог найти слов, чтобы убедить его остаться. Тогда я подошел к патефону и поставил первую попавшуюся пластинку. Это были The Smith. Потом мне стало как-то легче, что ли. Иногда музыка помогает почувствовать себя на своем месте. Хотя, думаю, что нигде я не смог бы ощутить себя «собой» больше, чем в этой небольшой, замусоренной комнатке в подвале почти полуразрушенных апартаментов Эддисона. Вот так мы лежали на кровати, застеленной клетчатым пледом поверх простыни, без одела. Ветер распахнул полуоткрытое окно. Теплые лучи, освещая каждую пылинку, каждый мускул на лице Ларри Джонсона, будто прощались с нами, уступая место надвигающимся сумеркам. Тихое шипение патефона, мягкое, еле слышное дыхание друг друга, отогревшийся на тепле сентябрьского солнца дым дешевых сигарет, и ничего большего не нужно. Абсолютно ничего. Мы были друг у друга, и этого всегда хватало. По-моему, мы пролежали так всего минуту, но Ларри успел уснуть, пластинка давно закончилась, и солнце как раз заходило за нагроможденные друг на друга крыши соседних зданий-великанов. Я встал и, аккуратно убрав наброски со стола, принялся искать чистый листок. Так ничего и не отыскав, я взял то, что попалось под руку и написал на чистой стороне: "Мне нужно идти. Я позвоню. Сал." Это был набросок, сделанный с фотографии на старый полароид Эш. Вся наша компания. Юношеская беззаботность и громкий смех. Жалко, что снимок получился нечеткий. До того, как щелкнул объектив, мы что-то активно обсуждали, уже успев начать ссору, но в последний момент Ларри выкрикнул какую-то очередную нелепую шутку. От смеха Нил раньше времени нажал на кнопку, чуть не выронив полароид: «Ахренеть, ну мы и чудики, ребят». Я тоже улыбался. И, могу поклясться, Ларри знал это несмотря на протез, несмотря на тяжелые времена, несмотря на наше с ним отдаление друг от друга. Я чувствовал, что он знает, когда я счастлив, когда от смеха у меня сводит скулы и становится тяжело дышать, когда улыбка не сходит у меня с лица, и я задерживаю свой взгляд на нем слишком долго; он интуитивно догадывался, я уверен в этом. Когда я садился ближе, когда писал чаще, когда говорил: «просто сенсация, чел, спорим на двадцатку, ты не поверишь?», «я придумал, как показать тебе призрак той девчонки», «мне так жаль, прости. я не могу ничего сделать, нужно побыть одному», «я скучаю». Я раскрыл и положил неаккуратный набросок запиской вверх, на то место, где недавно лежал сам. У меня больше не было сил находиться здесь. Иногда бывает, что стены душат, а родные люди больше ничем не могут помочь. Меня увидела Лиза, когда я аккуратно закрывал дверь в комнату Джонсона. Она сидела на кухне и затягивалась сигаретой, заполняя какие-то бумажки. Было видно, что она не ожидала такого раннего ухода. Обычно мы с Ларри либо проводили дни напролет вместе, либо не виделись месяцами. Находить «золотую середину» для нас все еще было слишком сложно. Она хотела было выкинуть дотлевший бычок, но под рукой была лишь пустая тарелка из-под пасты. Еще одной странной чертой этой семьи была пропажа пепельниц. У кого-то теряются ключи, паспорт, права, а в этом доме терялись пепельницы. По-моему, несколько я видел у Ларри в комнате. – Салли, уже уходишь? – она с неохотой бросает бычок в тарелку и провожает меня до прихожей, где я хватаю ложку и натягиваю серые от пыли кеды, стараясь делать все как можно быстрее. – Ты придешь еще сегодня? – она делает небольшую паузу, сильнее укутываясь в длинный кардиган. – Вы ведь все равно сможете общаться с Ларри. Лиза тоже все знает. Она, наверное, насквозь меня может просканировать. И я в ее глазах, в бесконечных обеспокоенных вопросах, в предложениях остаться на ужин отчетливо вижу, как она переживает о том, справлюсь ли я; как тяжело ей дается расставание с родными стенами; как неприятно ей видеть эту растущую пустоту между мной и Ларри. – Иногда нам кажется, что трудности и всякие неприятности нас преследуют, но это не значит, что жизнь закончилась. Не бывает бесконечной черной полосы, – Лиза протягивает мне толстовку и передает подарок для Тесс. Ей тоже больно расставаться с тем, что, казалось, продлится вечность. – У нас самолет завтра в шесть утра, представляешь, какая рань? – Нет, Миссис Джонсон, я сегодня вряд ли еще приду, понимаете, Тессе нужно купить некоторые вещи к школе, помочь с уроками, да и у нас ужин не готов, нужно заняться делами... а с самолетом правда нехорошо вышло, – такое ощущение, будто я потерял контроль над тем, что говорю. Обычно я редко вру, но тут мне захотелось как можно скорее убежать. Вообще, Джонсоны мне правда очень нравились. И у меня слов не хватит, чтобы описать, как сильно в ту секунду я был благодарен Лизе за поддержку, но сейчас дело было в другом. Приступы подкрадывались ко мне незаметно, маскируясь под обычную хандру или внезапную тревогу. Иногда, конечно, все случалось за долю секунды, но такое происходило все реже с момента переезда в апартаменты. Я четко осознавал, что у меня оставалось лишь с десяток минут, чтобы скрыться от лишних глаз и переварить свои «погружения в себя», как называл их Лар. И в этот раз я не хотел рушить трепетные минуты прощания. Я даже не знал, куда пойду. У Тесс сегодня дополнительные уроки, поэтому делать мне особо нечего. – До свидания. Спасибо вам за все. Ноги привели меня к пляжу. Возможно это звучит глупо, но, когда тебе плохо, ты, сам того не замечая, приходишь именно в самые нужные места. Я сел на корточки и пропустил песок сквозь пальцы. Здесь было безлюдно из-за огромного валуна, загородившего единственную узенькую тропинку, ведущую к морю. За столько лет в Нокфиле, я научился в несколько этапов преодолевать расстояние от вершины камня до нагретого солнцем песка. Мне не нравилось одиночество и меня вводило в парализующий ступор, когда я осознавал, что хочу побыть наедине с собой. Потому что это то, что убивало меня. Расщепляло мою личность на «до» и «после», на «с ним» и «без него». Когда ты долгое время находишься сам с собой, ты привыкаешь, и наступает твоя точка невозврата. Ты можешь бояться, молиться, пропадать на вечеринках в толпе народа, жрать таблетки. Но одиночество придет и возьмет над тобой верх. Остается только смириться с тем, что личность, так извращенно расщепленная травмами, слишком больно бьющими под дых «маленькому Салли», уже не сможет собрать себя по кусочкам.