Septembre Pour La Vie

Мне снятся кошмары о дне, В котором я снова один. Но даже в хорошем сне, По-прежнему победим.

Помню, что пришел я домой под утро и настолько пьяным, что не сразу заметил огромный шевроле отца около главного входа в апартаменты. Чтобы увидеть его, мне пришлось налететь на бампер. Но, видимо, отец как всегда забыл заблокировать дверь, и сигнализация не сработала. И тогда меня вдруг осенила такая сумасшедшая идея, которая может прийти в голову только по пьяни, да и то, исполнять ее возьмется не каждый. Своей машины у меня не было, такси сюда не заезжало, поэтому я решил угнать машину отца и поехать прямиком к аэропорту. Думаю, это было самой глупой идеей из когда-либо посещавших меня, но иногда, когда люди чувствуют себя абсолютно бессильными против издевательств судьбы, глупости становятся последним шансом. И вдруг, когда я уже поворачивал ключ зажигания, ко мне навстречу выбежала Тесс. Она была в одной пижаме и, по-моему, недавно плакала. Меня окутало неприятное предчувствие, и я выскочил из машины, а она как кинется ко мне, обняла и не отпускает. Я пытаюсь успокоить ее, но она все шепчет свое: «Салли, пожалуйста, не уезжай, мне так страшно, Сал, не уходи!» Возможно, будь я хоть чуточку трезвее или жестче, я бы отправил ее домой, спать и «не придумывать всякие глупости», но я безумно любил свою сестру. И, когда она так просит, размазав слезы по раскрасневшимся глазам, я вспоминаю себя в детстве, когда мне снились кошмары, и я постоянно просил родителей не закрывать дверь. Отца я просто умолял, но он все равно никогда этого не делал. То ли забывал, то ли нарочно делал вид, будто не слышит. Все детство я свято верил в первый вариант. Правда, Генри Фишер не был тираном, как казалось Тессе, и я знал это, потому что застал то светлое и отдающее запахом сладкой ваты время до рокового пикника, до ебучей пули, до бесконечных операций, до черно-белых похорон. Его сломало бессилие. Люди всегда оказываются бессильны против недугов своих близких. Не все знают, как собрать себя по кусочкам, а что уж говорить о другом человеке, даже самом родном. Я без лишнего шума постарался усадить сестру сзади. Она все еще плакала, а я был так пьян и так нервничал, что смог застегнуть ее ремень только с шестой попытки. Я чувствовал, что совершаю ужасную ошибку, о которой обязательно буду жалеть. Но оставить сестру одну значило дать себе шестилетнему громкую пощечину. – Тесс, он тебя не трогал? – я старался говорить непринужденно, как будто невзначай начиная обыденный диалог, чтобы не напугать ее. Если ей покажется, что случилось что-то плохое, она ни за что не ответит правду. Упрямая была, ужасно. – Все правда нормально. Салли, я просто не хочу находиться рядом с ним, – мы выехали на шоссе как раз в то время, когда все фонари отключают из-за того, что солнце уже восходит. – И с той теткой с противным запахом. Хорошо хоть, что они ушли спать в свою комнату. И тут я почувствовал, что теряю управление. Слишком много алкоголя, слишком сильный приступ. Я все старался удержаться за руль, хоть за что-то. Навстречу неслись два горящих огня от фар какого-то грузовика, и я понял, что опоздал. Опоздал везде. Сейчас уже 6:01. Я помню, как кричал Тессе пригнуться и выворачивал руль, давя на тормоз. А потом я вспомнил, как пел ей старую французскую колыбельную, которой мама прогоняла от меня кошмары. Что-то похожее на патефон Ларри, его улыбку и случайные касания, только лучше. В ту же секунду спокойствие и уют разлились по всему телу. Я улыбнулся. Когда мама пела мне, я никогда не понимал, почему она то улыбается, то плачет. Потом, конечно же, понял.