un fleuriste

– санхёк, а в какие дебри мы заходим? – спросил тэян, спугнув своим голосом пару птиц на ветке. – не в дебри, мой хороший, а в поле, – разъяснял тот, поглаживая младшего по плечам. – ну, ты что, не видишь? – спиной не особо можно что-то рассмотреть, а передомной пока только отдаляющийся лес, – жаловался юноша, подметив всю нелепость ситуации. санхёк ведь сам предложил тэяну идти спиной, мол так он ничего раньше времени не увидит. безопасность идеи никто не ставил под сомнение. тэян просто доверился и шел спиной куда-то по невысокой траве в сторону какого-то сюрприза. – оно же и лучше, зато ты не видел всех змей, которых мы успели распугать,– решил подшутить санхёк. – стоять! – вскрикнул тэян. – ты о таком не предупреждал! я домой, – но не успел парень сделать и двух шагов, как со спины его обняли теплые руки, а в самое ухо прозвучало: –да успокойся ты, я же рядом. юноша тут-то и подумал, что сердце и так слишком часто бьется из-за санхёка, так что никакое появление змеи не сравнится. и не слышал он от местных, чтобы ядовитые какие водились. и со спокойной душой протянул за спину руку, уже отступившему от него парню. в тишине пришлось идти несколько минут, но тэян уже смог по-настоящему оценить красоту вокруг. соседских домов не было видно, как и дома санхёка тоже. и приятно на душе становилось от беззвучной красоты поля, по которому его вели в неизвестность. – мы пришли, родной, – придержал парня за плечи санхёк, и тот боковым зрением смог разглядеть очертания белого покрывала. юноша развернулся и невольно прикрыл рот ладонью, улыбаясь в неё. на покрывале лежала плетенная корзинка, как во всех романтических фильмах. правда в корзинке не было какого-то яблочного пирога или бутербродов. из неё выглядывали лишь кусок свежего хлеба (запах которого уже доносился к тэяну), судочек с нарезанной колбасой и горлышко шампанского, что не успели вчера допить за столом. но сердце тэяна ёкнуло не из-за этой корзинки. возле неё покоился букет цветов, которые явно не оставили юношу равнодушным. – эти цветы, – тихо начал младший, – очень красивые, – наклонился взять их в руки тот. расспросы показались ему совершенно глупыми, зачем же ему знать откуда букет или зачем, так что с губ просто слетело "спасибо", утонувшее где-то в россыпи цветов, охабку которых обнимал тэян. – я сам выбирал, – уточнил санхёк, разъясняя одну лишь им двом понятную истину. тэян давно подметил как внимательно санхёк отнесся к его хобби: цветам. начиналось все банально просто: с первых попавшихся уличных букетов, купленных у бабушек в метро и подаренных среди дня безо всякой на то причины (только санхёк знал, что причина эта сам тэян). потом же, вечно открытая вкладка на телефоне со значениями цветов и минут пятнадцать потраченного времени каждый раз перед покупкой. со временем и сайт был забыт, санхёк успел запомнить почти все, что нужно, иногда лишь подглядывая на значения редких растений. и вот теперь подаренный букет стал своеобразным способом санхёка общаться с тэяном без слов. сердце парня каждый раз бешенно заходится в первые секунды, когда тэян только смотрит на букет. в его карих глазах кажется можно рассмотреть, как быстро крутятся шестеренки, пока он вспоминает значение цветов, и как смягчается взгляд и поднимаются уголки губ – он все понял. – желтые циннии и ромашки, – скрашивает тишину санхёк, приобнимая за талию тэяна. озвучивать название нужды не было, он просто захотел еще четче напомнить – выбирал осознанно. – можешь уже присесть, – лишь улыбнулся санхёк перед тем, как подтолкнуть тэяна спиной на белую ткань. а младший так просто не поддался – ухватился за рукав рубашки санхёка и утянул за собой на землю. – ай, – болезненно потер плечо тэян. хоть санхёк и придержал его голову, падать было не слишком приятно. и пока юноша сконцентрировался на покалывающей боли, он и не заметил как санхёк склонился и сквозь ткань футболки коснулся ушибленного места губами. – аккуратнее, дурной, – мягко целует щеку санхёк, удерживаясь на руке так, чтобы не задеть собой букет цветов, которые тэян так и не выпустил из рук. что ему то плечо, если циннии и ромашки в руках безумно греют душу. – опять вся голова в сорняках будет, – смеется тэян, кивая в сторону – санхёк немного не расчитал, и он теперь лежит головой в траве. – позволишь? – бросает взгляд на цветы санхёк, а тэян как-то неосознанно понимает, что тот хочет. молодой человек лишь тянется к букету и, сорвав одну ромашку, укладывает ту за ухо юноше. тэян только смеется и ярко улыбается, а его волосы постепенно зарастают ромашками и поодинокими лепестками циннии. – тебе очень идет, – целует юношу в нос санхёк, стараясь незаметно оттянуть букет в сторону. тэян на это хитро улыбается и сам откладывает охабку к корзине, про которую они успешно забыли. санхёк поглаживает его скулы, а парень к касаниям тянется, ластиться, упивается ими, вызывая солнечную улыбку у старшего. юноша пытается не забыться и удержаться за плечи парня, крепко вцепившись в них, пока на лице санхёк вырисовывает эфемерные дорожки из едва ощутимых поцелуев, запуская пальцы в чужие волосы, запутывая непослушные пряди, в которых окончательно теряются ромашки и циннии. а тэян чувствует как пропал, надолго, если не окончательно. он утонул в мягких губах и теплых руках, захлебнулся в своем собственном море, у котороего очень знакомое имя. – я очень скучаю по тебе. каждый день, – в самые губы говорил санхёк, тихо, едва слышно, словно кто-то может спугнуть этот момент, что кто-то услышит то, что предназначалось только одному единственному человеку, у которого сейчас щемит сердце и наворачиваются на глаза слёзы. и санхёк видит их, но не может ничего сделать, только крепче приобнять и уткнуться носом куда-то в шею. – я люблю тебя, – всхлипывает тэян от резко нахлынувшего, и утирает слёзы, улыбаясь своей самой яркой улыбкой, которую санхёк не видит, но чувствует во всем: в голосе, в движениях, в пальцах, сжавших рубашку, и в прерывисто дрожащей груди под собой. и сжимает младшего еще крепче, ощущая как мягкие губы целуют его волосы. и они будут лежать так до самого вечера, пока в корзинке стынет забытый домашний хлеб и пока ветер треплет оставленные в стороне полевые ромашки и сорванные с чужого огорода циннии.