Прямые пути

всё, чем закончимся, я унесу с собой: полоска на бёдрах, корабль над головой, цаплей в изгибе неба подъёмный кран. ты не заметишь. четыре часа утра. и город, чужой и нежный ко всем чужим беззвучно прольётся из синеватых жил. Яшка Казанова

Красивым августовским утром Ван Ибо получает письмо. Утро ещё совсем раннее, но город уже прогрет, уже не успевает остыть за ночь. Днём он как раскалённая сковородка, и в асфальтовом мареве дрожит воздух даже над многоэтажками, а утром адский огонь притушен, и выглядит всё красивым. Но Ван Ибо знает, как оно там. И теперь это пекло поселится и у него внутри, и будет жечь, пока он не сгорит к херам. Письмо пришло на очень секретный ящик, зарегистрированный в сервисе, доступном в Китае только через впн, и о котором знает только семья. И Сяо Чжань. Письмо начинается словами: «Они сказали, что я больше не смогу нигде играть и петь. Смогу, конечно, пойти в провинциальный театр, там не откажут. Они сказали, я не справляюсь, а ты и не собираешься справляться, и возможно, тебя защитит yha, но меня не станут. И не смогут, но даже не станут пытаться. Они объяснили мне, как всё будет, и я понимаю этот механизм. И они сказали, я не прощу себя, и тебя тоже не прощу, и это самое страшное». И кончается словами: «Я не буду просить тебя о паузе, пока мы не станем большими и зубастыми, это нечестно и займёт годы, если вообще получится. Я выбрал пробовать по одиночке. И я знаю, что ты достоин того, чтобы услышать всё это, чтобы тебе сказали честно в лицо, но я не могу произнести этого. Не могу сказать целиком ни одного из этих предложений. Я сделал выбор, и теперь я не прощу себя, и ты не простишь меня тоже. Я не прошу понять, я знаю, что ты понимаешь. Я буду жалеть об этом выборе всю жизнь, но он таков, и я не отступлюсь». В середине много слов про индустрию, и Ибо тоже понимает механизм, но он теперь не понимает, как жить дальше и за что с ним это происходит. Он открывает вичат и пишет Сяо Чжаню: «я получил письмо». Ответ приходит сразу: «это я написал его. возможно, лучше его удалить даже оттуда». Ван Ибо закрывает переписку и ничего ниоткуда не удаляет. Не разбивает ни мебель, ни посуду, ни свои ценные штуки, не кричит в утреннее небо — он совсем не киношный, его эмоции не взрыв, они масло по поверхности воды, они корни травы, они чего-то там ещё, как говорит его психотерапевт. Он просто не верит. Ему не с кем поговорить, и слова жгутся в горле, крутятся в голове, придуманные диалоги, аргументы к каждому слову проклятого письма. Мольбы и красивые планы, сюрпризы, подарки и шантаж, эти мысли занимают его настолько, что он перестаёт разговаривать с людьми вообще. За его кажущейся отстранённостью теперь действительно отстранённость, он варящийся сам в себе бульон, поедающий сам себя, человек ли он вообще? Он смотрит на выходящие на тв промо-выпуски, снятые несколько недель назад, где Сяо Чжань не справляется, а он и не собирается справляться. И где им это пока и не нужно, где они счастливы, и августовское пекло дожирает его сердце, будто оно скрюченный кленовый лист, коричневый и ломкий в труху.

***

Ван Ибо прилетает в Лондон в начале сентября. Он уже бывал много где, но теперь он знает, что можно проводить эти короткие остановки иначе. Ему сложно воспроизвести, но он в общем понимает, о чём ему говорил Сяо Чжань, который мало знает про актуальное, трендовое и злободневное, но зато много знает про важное, и показал ему, объяснил. Как фундамент, как корни старых деревьев; где надо жить, какие бывают путеводители, зачем надо идти в музей по доброй воле двадцатилетнему здоровому парню, ничего не понимающему в живописи. Конечно, сейчас Ван Ибо идёт не за художественными эмоциями. Он идёт к конкретной картине, дёрнуть за неё, отозваться в чужом сердце, выщипать жёлтые лепестки с золотого фона. Старые европейские дворцы со своими обшарпанными колоннами и стёртыми ступенями — Ибо никогда не понимал, что можно вообще хорошего найти в этом гигантском нефункциональном старье. И вот он смотрит на жуткие золотые завитушки рам и чувствует, что уже отравлен этой значительностью. Он ещё совсем не понимает почему, что в них хорошего, важного, он слышит только голос Сяо Чжаня, для которого эти мрамор и гранит, облезлые пузырящиеся на краях зеркала, и плитка, и колонны, и жёлтые лепестки на золотом фоне — важны, и просто верит, что поймёт со временем. Зеркала эти, честно признаться, пугают его. Они глубокие, тёмные, со странной перспективой и шевелящимися тенями. У него в отеле такие же. У него даже в номере такие же, ему апгрейднули нормальный люкс до какого-то неприлично роскошного, и теперь он себя чувствует ровно как в музее. И разницы не видит ни между тёмными зеркалами с пузырями амальгамы по краям, ни между картинами в галерее и теми, что висят над его кроватью или над кроссовками в коридорчике у входа. Дворец с подсолнухами очень британский, а рампа и пабы, где он сегодня отрабатывал скейтерское тв-шоу, такие же, как и в Пекине, Шанхае, Будапеште и Сан-Пауло, и вот это очень его успокаивает.

***

Ибо пьёт в номере. Лондонская ночная жизнь, обещающая даже по вторникам бешеную активность, зовёт его и манит, но Ибо чувствует, что его уже вырубает, и он не хочет заснуть лицом в здоровенного, например, голубоглазого блондина в клубе. В таких лицом надо не спать. Поэтому он пьёт, чтобы вырубиться здесь, по хорошему графику без джетлагов, и утром всем своим свежим лицом встретиться с гидом, «знающим все самые злачные закоулки, тёмные легенды и стархитекторов*, поработавших в городе за последние двадцать лет». Они встретились вчера, познакомиться и проехать полчаса по четырём точкам из маршрута двухэтажного экскурсионного автобуса с наушниками, и Ибо очень понравилась его трескотня, в которой часть слов он не понимал, часть не разбирал, но в целом получал какую-то съедобную и приятную картинку. И развеселился впервые за этот месяц. Так что они позавтракают и поедут на выкупленной целиком крыше омнибуса смотреть город на полдня. Ибо боялся, что снова не сможет спать без света и один, но Сяо Чжань изменил его жизнь навсегда. И сон в мегаполисе, где никогда толком не бывает темно и тихо, и чем дороже отель, тем темнее блэкаут и глуше звукоизоляция, но можно же не закрывать штор, так вот, сон теперь у него ок. Но темнота всё же имеет над ним какую-то неприятную власть, она противоположна всей его наполненной мельтешением жизни, темнота и пустота противоположны ему и пугают. Вечером в ярком свете ламп в номере даже оконные стёкла становятся зеркалами, и Ибо ловит своё отражение, пока неизвестно зачем беспокойно шатается с банкой пива в руке по гигантским роскошным покоям из трёх комнат, трогая стены, обитые тканью, плетёные шёлковые кисти на диванных подушках, ощущая между босыми пальцами ног толстый мягкий ворс ковра. Думая о том, как он мог бы делить всё это с человеком, который сделал их одиночками. Отражение в стёклах неверное, двоится и дёргается. И первые фигуры Ван Ибо пропускает, думая, что это просто игра отражений. Но потом он начинает видеть их, таящихся и гордо вышагивающих по границам неровностей света, существующих только в тёмных стёклах. Они радостно скачут, маленькие, крылатые, вокруг уроненной на ковёр банки с остатками пива, хорошо, что остатков было слишком мало для того, чтобы вылиться лужей. А некоторые, особо наглые, уже подпихивают его отвисшую челюсть, но он не чувствует прикосновений, только видит их, и, хотя ему всё ещё невероятно жутко, понимание, что достать в физическом мире его не могут, приносит облегчение. Недолгое, впрочем. Ибо отшатывается, отворачивается, разворачивается, зажимает глаза руками, боясь и повернуться к ним спиной, и продолжать смотреть. Надо опустить шторы. Отгородить от него темноту за стёклами и существ в стёклах. Щурясь, едва глядя себе под ноги, Ван Ибо добирается до окна, и шорох закрывающихся плотных штор приносит ему огромное облегчение. Всё, он сейчас пойдёт попросит себе самый простой номер, белые стены, закрытые шторы, работающий телик, минибар. Лучше два комплекта мини-бара сразу. Он пятится, не выпуская из виду шторы, скрывающие существ, и разворачивается только подойдя к выходу из спальни. И смотрит в зеркало, в лицо Сяо Чжаня вместо своего отражения. — Здравствуй, Ибо, я пришёл за тобой, чтобы быть вместе, — говорит неправильное отражение и протягивает ему руку. — Я знаю, что ты — не он. — Ну, разумеется, я не он. Я принц фейри, и меня не пугают сорванные контракты с брендами и статейки в жёлтых газетах. — Он не поэтому... — Разве этого не было в списке? И поэтому тоже. А мне не надо делать выбор между любовью и славой. И никогда не придётся. Я могу оставаться таким всегда. Согласись, тогда и ты сможешь. — Я не верю... И вали нахуй из моего зеркала. — О, твоего тут только глупые сомнения, — создание с лицом Сяо Чжаня хихикает его смехом, дрожит плечами, сияет, смотрит хитро. И горе Ибо разливается кислотой по всем его внутренностям. — Навсегда, диди, просто скажи да. — Нет, конечно, нет. — Ну смотри, я уйду. Такова твоя судьба. Смотреть Сяо Чжаню в спину. Оставленный позади. Вечный второй номер. — Ибо зажмуривается, чтобы не выпустить накатившие слёзы. Хрен ему. Как же больно. Как же, блять, больно. Ибо открывает глаза и видит удаляющуюся фигуру, уходящую от него. Уходящую. Снова уходящую. Он знает, что это неправда, не он, не он, но внутри всё разрывается в клочья с каждым шагом заново, растревоженное злыми словами, и он тянется всем своим существом к этой спине и походке, и протягивает руку, он ведь не говорит ничего, ни на что не соглашается. И дотрагивается до стеклянной поверхности. Существу с лицом Сяо Чжаня не требуется времени, чтобы вернуться, он оказывается перед стеклянной преградой мгновенно, его глаза, сияя счастьем, смотрят в глаза Ван Ибо, а его пальцы касаются пальцев Ван Ибо по-настоящему.

***

— Я знаю кто ты. Моё имя Таэмлин. Я принц-консорт Неблагого двора. — Ибо решает, что не быть учтивым в его ситуации не так страшно, как сказать лишнего, и молчит. Они идут по коридору, который теперь выглядит значительно короче, чем казался с удаляющейся фигурой, и буквально через несколько шагов оказываются на входе в огромный блистающий зал, богато декорированный, с фресками и лепниной, золочёными арабесками, бронзовыми вычурными канделябрами и зеркалами, зеркалами, зеркалами. Ван Ибо видит себя одетым в классический black-tie костюм со смокингом, и некто с лицом Сяо Чжаня («в костюме Сяо Чжаня», — думает Ибо ядовито), тоже в чёрно-белом, элегантном, предлагает ему руку и кивает в сторону кружащихся в центре огромного зала пар. Ван Ибо не принимает его руку, но идёт рядом к танцующим. Танцы — это то, что он знает. Любит и может. Уж они-то его не предадут, не подставят. И они танцуют. — Это дворец Вэдвид в спиральном замке Каэр Сиди. Мы находимся нигде, и я могу сказать тебе об этом много красивых слов, которые не будут значить для тебя ничего. Разве что тебе нравится слушать звук моего голоса, а? Хотя Ибо ничего не спрашивал, за звук этого голоса, разговаривающего с ним ласково и насмешливо, он готов продать душу. Чем, в сущности, сейчас и занимается, судя по всему. Он не знает местных сказок, не знает этих существ, добрые они, злые, хитрые? Эльфы и хоббиты из «Властелина колец», это всё, что ему знакомо, но здесь нет ничего похожего на красивых созданий, сражающихся с уродливыми монстрами, здесь причудливые создания под масками красивых людей, которые то улыбаются, то скалятся. И веселятся в танцах и разговорах. Главное, никому ничего не обещать, не есть, не пить, чего там ещё с запретами? Не дать себя сожрать? Они танцуют и разговаривают. Ибо старается помалкивать, но отвечает, когда его спрашивают. Его партнёр очень лёгок. И в танцах, и в словах. В улыбках. Сердце Ван Ибо трепещет, и он должен всё время напоминать себе, что это морок, кукла, двойник. Но каждый раз, когда Таэмлин улыбается, внутри него всё бьётся в жалящие острые осколки. И они танцуют. И танцуют. И танцуют. Ибо начинает уже цепляться за знакомые плечи, только бы не уснуть, только бы не сказать лишнего, но он так устал, и зеркальные стены плывут перед глазами. Его взгляд расфокусирован, и он ловит им истинные обличья гостей, ещё более прекрасные и ужасающие, чем их красивые фальшивые лица. И только лицо перед ним остаётся тем же, любимым. Подрагивает, но остаётся цельным. Когда Ибо делает шаги и развороты уже через силу, сцепив зубы и почти теряя сознание, Таэмлин отгибает лацкан его смокинга и прикрепляет на изнанку драгоценный цветок. Накрывает его рот ладонью и целует свою руку напротив губ Ибо, одновременно толкая его спиной вперёд. Ибо вываливается из зеркала, и падает на пол, и ползёт, сдирая с себя одежду, в кровать, обессиленно мечтая поспать хоть немного. Он так измождён, что не может даже плакать.

***

Поспать ему всё же удаётся. Часа полтора. И он встаёт со стоном, и хромая на обе ноги плетётся в ванную. Хорошо, что подобное состояние ему не в новинку и он знает, сколько и как сможет продержаться. Они должны встретиться со вчерашним гидом за завтраком в отельном ресторане, и Ван Ибо понимает, что архитектура и живопись как-нибудь уже в другой раз, сейчас придётся сосредоточиться на сказках. Одежда, которую он стаскивал с себя после зеркала, оказывается его собственной. Кроссовки выглядят так, как ни одна из его десятков пар не выглядела никогда. Только выкинуть. Хорошо, что у него есть с собой ещё. Роза приколота к изнанке джинсовой куртки, и Ван Ибо надевает её, стараясь не задеть цветок руками.

***

— Марв, а что ты знаешь про консорта Неблагого двора, — Ибо не особо хорош в формулировках этим утром, но неожиданно получает ответ именно на этот вопрос. — Про Таэмлина мало кто что знает... Ибо потрясённо смотрит на маленького и стремительно уменьшающегося прямо на его глазах Марва. Он тощает до размера среднего тринадцатилетки, обрастает шерстью кое-где, на голове отрастает зелёная щегольская федора*, и глаза зыркают из-под неё очень недобро. — Прости, я ничего такого не имел в виду, и мне очень нужен гид и совет... — Ван Ибо не в состоянии удивляться, больше нет. — Да поздно уже. Ты был в Каэр Вэдвид и вернулся, да? А цветок тебе давали? — Марвин деловито высыпает в свою не очень большую чашку всю сахарницу, и уровень воды не меняется. — Да. — Ибо отгибает полу джинсовки и показывает приколотую к изнанке розу из рубинов и бриллиантов. Он перевидал столько драгоценностей за свою селебрити-карьеру, что опознаёт их без проблем, но и пиетета особого не испытывает. — Эх. Зря взял. К этому моменту все легендарные бабы уже беременные. Ты как, не тошнит? — Да мы ничего! — Так они тоже! Ха-ха-ха, — Марвин заливается звонким, пронзительным смехом, от которого из зала выходят двое мужчин и кошка. Какая к чёрту кошка в отеле такого уровня? Кошка оборачивается и пожимает плечами. Ван Ибо пожимает плечами. Он так устал и хочет спать. — Таэмлина, как обычно, надо спасти* из сидхе, но, сколько мы его помним, ни одна человеческая дева не прошла и двух испытаний, так что, грубо говоря, пиздец тебе. В связи с этим, думаю, тебе надо увеличить мою оплату вчетверо. — С какой это стати? — Во-первых, я сверхъестественное существо. Во-вторых, ты знаешь, в британском фольклоре, если фейри не обижать, они будут вести себя прилично, но если задеть — вам отомстят самой звонкой и дешёвой монетой на свете. Ван Ибо думает некоторое время, глядя в стол. — Я нихрена не знаю про британский фольклор, но услышал тебя. Мне нужно знать, как выжить, и ты поможешь мне, и я заплачу тебе в пять раз больше договора, и ты поможешь мне, советом и действием остаться живым и свободным, и не будешь мне лгать. Договорились? — Где вас только такому учат, хитрожопых. Я помогу тебе советом и действием остаться живым и свободным, и не буду тебе лгать, и ты заплатишь мне впятеро. — У нас свои сказки. Там такие, как вы, тоже не подарок.

***

— Отличное место чтобы пошептаться, — говорит Марвин, оглядывая кабинку колеса обозрения, в которой они только начали подъём. — Я сказал тебе, что человеческие девы не проходят испытаний Сины, для того чтобы напугать и сделать посговорчивее, но это правда. — Кто такой Сина? — спрашивает Ибо, впервые слыша это имя. — Син Сладкоголосый — это, ну, сын Королевы Медб. И уже давненько каждые семь лет он вместо матери загадывает желающим спасти Таэмлина загадки, чтобы не отдать его жертвенной данью. И все девы при нынешнем Тэме отправляются без его подсказок в ад, так что он получил прозвище «довольный принц». Никак не хочет спасаться. — Куда отправляются? Жертвенная дань в ад? — Ибо совершенно охуевает от таких перспектив. — Ну да, ты всё понял правильно, — Марвин смотрит на него как-то даже виновато. — Но! Что-то уже идёт не по плану. Во-первых, ещё рано, во-вторых, ты не дева. Возможно, тебя не отдадут данью, а себе кто-то присмотрел. Ибо рычит: — И свобода! Марвин грустно кивает и, внезапно оживившись, спрашивает: — Может, хочешь взбодриться? У меня тут рядом у приятеля точка. Лучший кокос в городе! Ибо смотрит на него непонимающе, потом до него доходит и он начинает хихикать, представляя полицию, арест, суд, — будто ему до сих пор не хватало разнообразия в этой трёхдневной поездке, в которую его отправили «развеяться». — Нет уж. А какого-нибудь магического способа взбодриться разве нет? — Чувак, ну о чём ты говоришь. Магическая причина твоего недомогания вызвана парнями из высшей лиги. Тягаться с ними при всём желании... Они молча смотрят с минуту на открывающуюся красивую панораму, но Ибо чувствует, что начинает засыпать от слабой вибрации и солнечного тепла сквозь сплошные окна кабинки, и спрашивает: — Скажи, как мне себя вести? Я могу отказаться? Врать или хитрить? Уехать? Марвин чешет затылок под шляпой и хмыкает. — Напрямую — нет. Вы уже начали исполнять гейс*, и ты часть его, и надо будет пройти всё до конца. Есть лазейки. Тебе не могут ничего навязывать, могут спросить или приказать так, что будет казаться, что выбора у тебя нет, но он есть. И наоборот, если ты не можешь сделать чего-то, чего должен по гейсу, по обстоятельствам от тебя не зависящим, то как бы и не виноват. Ван Ибо молчит, примеряя слова на события вчерашней ночи, и Марвин решает пояснить: — Вот, к примеру, двойная роза. Ты согласился её принять — неважно как, — протянул руку за ней на куст, взял со стола или из рук предложившего. Или приказавшего. Ты совершил действие, и теперь ты её похититель, и должен за это понести ответственность. Ибо почти не дышит от этих слов. Он не брал розу. Он даже не дотрагивался до неё ни разу. Не соглашался, не протягивал руку. Лазейку ему оставили намеренно, и, значит, надежда есть.