Прямые пути

Вечером Ибо, старательно глядя в пол, задвигает шторы и накрывает каждое зеркало в номере покрывалами, одеялами, рубашками. Слабая надежда на то, что его не достанут, у него всё же есть. Он ложится и, заведя будильник, кладёт телефон тёмной, отражающей поверхностью в простыни. Но, закрыв глаза в сон, открывает их в бальную залу. — И как? — резко спрашивает он вправо, где видит силуэт рядом. — В твоих пафосных здоровенных ролексах, — охотно отзывается силуэт, — но вообще достаточно полировки мебели и даже изогнутого стекла ламп. Однажды попавшись, попадаешь навсегда. — Мгм, — отвечает Ибо на ланьском. И даже выдавливает «ха-ха» на предложение подойти к столу и подкрепиться изысканными яствами и прекрасными напитками. Таэмлин волочет его под руку вдоль стола, вдоль гостей, и, пока они не заходят вглубь, чтобы снова начать бесконечный танец, Ибо задумывается, почему ему это так любопытно, вместо того чтобы быть панически страшным. Он зыркает в нечеловечески и человечески прекрасные лица фейри, и ему нравится. Нравится то, что он видит, нравится, как всё выглядит. Он знает, что всё плохо, что это в любой момент может стоить ему жизни или рассудка, но любопытство неожиданно пересиливает и он украдкой смотрит. Таэмлин говорит, что завтра им нужно будет обсудить «важное», а сегодня просто отдыхаем и развлекаемся. Ван Ибо думает, сможет ли он, если выпутается, воспринимать лицо Сяо Чжаня только как его собственное, не будет ли он видеть его принцем фейри, играющим его жизнью? Достаточно ли разделил? Не стоит ли, наоборот, уцепиться за это обстоятельство, чтобы как-то выжить, если всё так и останется между ними. Атмосфера отличается от вчерашней. Если вчера казалось, что вокруг все всё время будто после первого бокала игристого, лёгкие, полные сил, то сегодня кажется, что всё время всё меняется. Как времена года — и по залу то проносится уныние, то надежда, то, совсем уж неудобно, вожделение, горячим ветром одномоментно обдувает кожу, но так же уносится дальше. Таэмлин расцветает. — Королева здесь. Как удачно. Неподалёку разгорается скандал. Высокая, необыкновенно красивая женщина, жуткая, сияющая тёмным светом, рыжая, с длинной, перевитой золотыми цепями косой, в брючном узком костюме, очень современном по сравнению с одеждой остальных гостей, ругается с красивым мужчиной, тоже рыжим и тоже очень жутким. Тихо и страшно. В их сторону никто не смотрит, вокруг них пусто, и невидимый смерч конфликта почти гудит в этой пустоте. Зато все смотрят на них с Таэмлином, и, после того как женщина вскидывает руку в их сторону, Ибо в ужасе понимает, что и ругаются о них и что, видимо, это и есть королева. Таэмлин тащит Ибо в сторону спорящих, и, когда они подходят, смерч конфликта оказывается не метафорой. Стена плотного движущегося ветра окружает их, отнимая звуки, приглушая присутствие, ощущение которого такое явственное, тяжёлое. Похожее на край обрыва, где пропасть манит тебя, приглашает, тянет. Ибо остаётся на границе смерча и слышит отголоски злого разговора: «нет, всё останется», «отлично, свадьба с отчимом», «надо воспитывать нового». В результате разъярённая королева отвешивает сыну, по всей видимости, это и есть он, Син, пощёчину, а Таэмлина, вмиг оказавшегося в одних шёлковых подштанниках (Ибо такого никогда не видел, но тонкие полупрозрачные шёлковые брючки вместо трусов, наверное, не могут быть ничем другим), щелчком пальцев подвешивает в воздухе. Его руки стянуты наверху чем-то невидимым, голова запрокинута, и вместо аккуратной стрижки Сяо Чжаня его волосы струятся по спине неровными чёрными с красным отливом волнами разобранной сложной причёски из кос и локонов. Королева Медб выкрикивает что-то резкое, и в её руке появляется кнут, длинный и тонкий, сплетённый частично из кожи, частично из золотистого света, и она, не заботясь о направлении, взмахивает им в сторону полуобнажённого Таэмлина, который выглядит всё ещё как Сяо Чжань, и даже с длинными волосами всё ещё привычно, как в парике, и сердце Ибо сжимается от жалости. Удар кнута приходится на середину спины, но световые нити, обращаясь хвостами и искрами захлёстывают всё тело Таэмлина, несколько из них заканчиваются крючками, и Медб дёргает их, раздирая кожу. — Госпожа моя... — выдыхает Таэмлин со стоном, и Ибо накрывает такая острая волна возбуждения, что он шлёпается на пол на задницу, пытаясь справиться и слыша, как гости за барьером тоже это ощутили. Член Таэмлина стоит, хорошо заметный под одним тонким слоем шёлка, его грудь вздымается, и кровь, стекающая с израненной кнутом кожи, его вовсе не беспокоит. Весь воздух вокруг состоит только из похоти, только из жажды, ничего не уносит волнами, как было раньше. — Как я могла забыть! — Медб рычит, произносит несколько фраз явно нецензурного содержания и суёт кнут в руки Сина. — Заканчивай десять! Ну надо же, как символично! Завтра придёшь расскажешь, что ещё совпало. Она уходит в прямом смысле в грозовом тёмном облаке с молниями и рокотом, и Син с видимым удовольствием размахивается. Всё происходит как-то немного по-другому, крючков почти больше нет, а свет рассыпается игольчатыми искрами, но густое вожделение, которому невозможно сопротивляться, всё то же. Оно заползает в нос, в рот, оно горит по всей открытой коже и раздражённо свербит под тканью. Ибо почему-то решает, что ни в коем случае нельзя себя трогать, и к шестому удару садится на руки и пытается смотреть на свои коленки, но взгляд тянется к извращённой паре. К их вынужденно эксгибиционистскому удовольствию, хотя что он может знать об их обычных развлечениях. Ибо знает, что не виноват, что так возбуждён, так сильно, болезненно возбуждён, глядя на то, как истязают тело, выглядящее как его любимый, но есть в этом что-то такое запретное, такое беспредельно горячее, возможно, удовольствие Таэмлина, что он подозревает, что будет вспоминать об этом и без навязанных чувств. Прокушенную губу, длинную шею, безумные расфокусированные глаза и стоны. Пожалуй, лучше бы опять затанцевали до упаду. Но всё становится ещё хуже. После того как Таэмлин кончил на восьмом и удар его оргазма довёл ещё многих в зале, куда Ибо ни за что не повернётся, потому что там явно оргия, а он и так едва сохраняет разум, он с тем же удовольствием принимает ещё два и, упав, освобождённый, на пол после десятого, на коленях подползает к Сину, и лезет ему в штаны, и сосёт. Син придерживает его голову рукоятью кнута за затылком, взявшись за неё руками с обеих сторон, и световые нити вплетаются в волосы, парят рядом, ласкают кожу, которую только что жалили. Ибо видит, как человек с лицом Сяо Чжаня жадно. сосёт чужой член и, будучи совершенно раздавленным до сих пор маревом желания, получает ответ на свой вопрос. Он не чувствует пересечения личностей. Он свободен от их смешения. Закончив, Таэмлин разворачивается к нему. Он ползёт, не вставая с колен, весь в крови и сперме, и Ибо впадает в панику. Ибо шипит, на крик нет сил, и пытается отползти назад, но Таэмлин хватает его за лодыжку и рявкает, подтаскивая ближе: — Рот закрой. Закрой! Физически, плотно. Сожми губы. Нельзя, чтобы попало. Ибо сжимает и получает свой прощальный поцелуй через руку, вымазанную в волшебной крови и сперме, пахнущую медью и мёдом.

***

Утром, где-то через пару часов, Ван Ибо скатывается с кровати на пол, на четвереньки. Он стонет, поднимая себя в вертикальное положение. Если так пойдёт дальше, всё решится само собой — он просто сгорит от истощения, да и всё. Зеркало в ванной, впрочем, обычное, современное косметическое зеркало с подсветкой, являет ему вполне приличное лицо, он видал себя и пострашнее, так что сгорание пока откладывается. Он едет на рабочую презентацию, работает милейшим мальчиком, весь в белом и голубом, весь экзотический, как предмет интерьера, которым хвастаются гостям, ну и хер с ними. Они встречаются с Марвином на ланч, и тот треплется, и это, как всегда, очень странно позитивно действует на Ибо. На предложение сфотографироваться с тележкой на платформе 9 и 3/4 тут недалеко, за углом, Ибо спрашивает: — А вот, кстати! Про Гарри Поттера то, правда или нет? Министерство магии, маглы, Азкабан? Марвин надувается, смотрит исподлобья и спрашивает в ответ: — К тебе сова прилетала? — Н-нет, наверное? — Ибо пожимает плечами. — Ну и вот! — Марвин аж отворачивается, давая понять, что тема закрыта. Ибо хмыкает, так и сяк вертя их диалог, учитывая, что Марв честен по контракту. Если у Ибо есть магия, а сова не прилетала, то Гарри Поттер враньё, а если Ибо магл, то сова и не должна была прилететь. А может, к китайцам вообще прилетает кто-то другой! «Надо будет спросить у Чжань-гэ!» — думает он в конце концов и осекается, и интерес, и восторг, и желание поделиться оборачиваются ядовитой горечью и стекают вдоль его языка, сердца, к привычному уже сырому и холодному комку пустоты в животе. После ланча Марвин ведёт его к месту, где должен разыграться финал. — Это прямая тропа фейри, — говорит он, гордо поводя рукой в сторону глухого закоулка, чистого, но мелкого, тёмного и очень неприветливого. С трёх сторон его окружают глухие стены без окон, и только зайдя внутрь Ибо видит два открытых дверных проёма, друг напротив друга, искусно скрытых с улицы ориентировкой стен. — Да-да, — видя, что он их заметил, говорит Марвин. — Оно. Тут выходит на поверхность мира. В городе всегда неудобно, это вот вполне тихое место, тебе подойдёт. Узнаешь Таэмлина, переговоришь с Сином, удержишь три трансформации, и принц твой. Завтра в 10.05. — У меня в четыре самолёт, — говорит Ибо рефлекторно, и ему совсем не нравится взгляд, полный жалости, который он получает в ответ на свою реплику. — Ладно, — вздыхает он, — пойдём, будешь рассказывать мне про трансформации и переговоры. «Хоть бы меня машина, блять, сбила по дороге», — думает он, выходя из мрачного проулка на свет.

***

Ибо ставит четыре будильника с разницей в десять минут и засыпает, не успев даже отложить телефон. Теснота туфель и широкого фрачного пояса болезненны, как колодки, жёсткий воротничок рубашки давит под кадык, руки, обвивающие его талию, горячи. — Здравствуй, Ван Ибо, — говорит ему на ухо знакомый голос. «Как же вы заебали», — думает Ибо, но вслух произносит своё фирменное местное мычание. — Мне положено быть невнимательным к человеческим слабостям и… ненасытным в чувствовании чувств... — невольно Ибо вспоминает эту ненасытность, и мурашки бегут по коже, заставляя ёжиться и передёргиваться — всё же зрелище было крутое. Возможно, он хотел бы посмотреть ещё. — Поэтому ты, мой спаситель и избранник, появляешься здесь каждую ночь. — Мгм, — отвечает Ибо, благодаря про себя привычный образ Ванцзи, с его междометиями и маской невозмутимости. — Не будь букой, — тянет Таэмлин совершенно сяочжаневским тоном, и Ибо думает, что очень бы хотел ему уебать, подло и неожиданно, чтобы достать, по зубам, до стёсанных костяшек и трещин, — ведь я хочу помочь тебе, — ну да, да, конечно, довольный принц хочет стать недовольным, — по правилам, я могу дать подсказки, как с цветком. И тут Ван Ибо весь обращается в слух. — На моей лошади будет подпруга с четырьмя бубенцами и узором из люпинов. Ибо думает: «Чего блять?! Подпруга?! Это что?! Люпин! Что это? Лошадь? В этот проулок от лошади влезет только жопа. Круп? У лошади так называется жопа? Но к этому моменту передняя-то часть уже уедет! Нет, ну я погуглю, конечно. Подпруга, люпин, четыре бубенца. Какой бред». Он начинает дрожать от сдерживаемого истерического смеха, и, будто в унисон его смеху, весь зал вокруг идёт рябью. Дрожь почему-то больше всего чувствуется в его правой руке на талии Таэмлина. Свечи мерцают, а силуэты гостей изгибаются. Пол начинает идти волнами. — Ну, или так... — Таэмлин звучит очень довольно и, несмотря на то, что ночь только началась и ничего они толком обсудить не успели, привычно кладёт ладонь на его губы, целует и отталкивает, и Ван Ибо просыпается в кровати с вибрирующим и трезвонящим телефоном в руке. И фотография на экране заставляет его мгновенно проснуться, и ответить, быстрее. Быстрее. — Прости, я не должен был звонить, я знаю. У меня просто сердце не на месте. Настолько не на месте, что я должен сам спросить. У тебя всё в порядке? — Ты же слышишь, вот я, говорю с тобой своим самым неверяще-счастливым голосом. Здравствуй, Сяо Чжань, я мечтал об этом долгие недели. — Ибо хватается за член, и думает: «Пожалуйста, три слова, не вешай трубку, скажи что угодно». — Да, я слышу, и то, что ты не отвечаешь на вопрос, я тоже слышу. Я не буду допытываться, но... Мы можем немного поговорить? — Конечно. Ты хочешь поговорить о чём-то конкретном? — Ибо сжимает бёдра, сжимается весь, жмурится до белых пятен под веками, и думает, раз так, теперь главное не кончить слишком быстро, растянуть удовольствие. Гладит себя, не сжимая, и всё равно выгибается в руку. — Нет, просто, может быть, ты расскажешь мне, как проходит твоя поездка? Тебе нравится Лондон? Ибо честно смеётся, даже не горько, просто от неожиданности: — «Нравится» не то слово, но я впечатлён, да. Я ходил смотреть «Подсолнухи», и у меня местный гид... очень осведомлённый. — Вы смотрели город? У тебя получилось по графику даже с гидом погулять? «Ох, Чжань-Чжань, у меня получилось по графику сгонять в замок между мирами и посмотреть на то, чего обычно совсем никому не показывают. Ещё я видел, как человек с твоим лицом кончил под кнутом». Но Ибо просто рассказывает, как он отреагировал на Национальную галерею, про колонны и рамы. Ну, немного под конец задыхаясь от редких замечаний и уточнений, которых, как и просто дыхания, да просто самого факта этой призрачной связи хватает... — Ибо, блять, ты дрочишь? Ты рассказываешь мне про Ван Гога и дворцы, а сам при этом дрочишь на мой голос? — О да, — голос Ван Ибо прерывается вдохами, почти всхлипами, — конечно да, не понимаю... почему это тебя вообще... удивляет. Тем более... я же слышу, что ты... ах! Блять! Тоже... — Сука... — жалобно шепчет Сяо Чжань, — да что ж такое... И они просто молча дышат друг другу в трубку. Ибо засыпает, измученный, счастливо опустошённый, с включённым телефоном, который в какой-то момент просто отрубается из-за разряженной батареи. И будильник не срабатывает, и процессию Ибо просто тупо просыпает. Фейри своими сложными простыми путями прошествовали через город, а Ибо продрых всю свою «спасательную миссию» после неожиданного, спасительного уже для него, звонка. И он почти поёт, укладывая чемодан для вылета.

***

Марвин ждёт его в кафе, невероятно довольный. — Я хочу премию, — говорит он. И Ибо вопросительно округляет глаза. — Я пришёл за тобой вовремя, спросил, не спускался ли ты ещё, и на предложение разбудить сказал, что не нужно. Ибо заявляет, что вообще-то это в рамках их договора, но кивает, и Марв довольно щурится, разворачиваясь за сахарницей на соседнем столе. Ибо показывает ему выжженный на джинсе контур исчезнувшей драгоценной розы, и Марв скалится неприятно острыми зубами. — Ты прости, парень, но я против своих не играю. Мутное это было дело с Таэмлином, а уж таких быстрых шествий я просто не припомню. Тебе это знать необязательно, но ты меня просто провоцируешь на честность. ...Хотя непонятно, может, это всё ещё про твою жизнь и свободу. — Ты имеешь в виду, что это ещё не конец? — Ибо мрачнеет, но совсем избавиться от утреннего чувства облегчения у него всё равно не выходит. — О, посмотрим, но с нашим братом расслабляться не стоит, — Марвин снова смеётся, и снова выходит кошка и двое мужчин. Загривок Ибо холодеет от иллюстративного дежавю.

***

Когда шасси отрываются от земли острова, Ибо не может сдержать вздох облегчения. Он до последнего момента боялся стёкол, выхода какой-нибудь тропы фейри, каверзных вопросов от тех, кто кажется тем, кем не является. Уже инстинктивно он дёргается, видя своё отражение в иллюминаторе, прежде чем уснуть на долгом-долгом рейсе, и не зря. Ибо забирает назад все свои мысли об интересе к этим созданиям, к Каэр Вэдвид и ебанутой семейке, где непонятно, кто кому муж и госпожа, у него явно есть повод считать, что они всё же его убьют. Принц фейри с лицом Сяо Чжаня только ухмыляется на вопрос о том, какого хрена ещё им надо, если всё уже сложилось и кончилось, а на вопрос, каждый день тут, что ли, вечеринки, отвечает, что тут нет времени и это одна и та же, по сути, вечеринка, всё время и вне его. «Какая пафосная хуета», — думает Ибо, и они танцуют, и фланируют, и принц с кем-то разговаривает так, что Ибо не понимает ни слова, и танцуют, и танцуют, и выйти из самолёта оказывается так сложно, и его кроссовки разваливаются в такси. Четвёртые. На следующий день пятые. «Хорошо, что у меня их много», — вяло думает Ибо, лёжа лицом на стаканчике с кофе, третьем за утро, но уже никак не действующем. «Да и это, наверное, неплохо», — медленно думает Ибо, — «я бы так дёргался в нормальном состоянии, а так, что...» А так у них с Сяо Чжанем интервью для ТВ, и Ибо переживает его, не чувствуя себя совсем. Вопросы те же, что и десятки раз до этого, ничего страшного, лицо повежливее, и сойдёт, ну да, вот такое у него вежливое лицо. В здании душновато, и в длинном коридоре по дороге на выход Ибо отключается. Не теряет сознание — засыпает в буквальном смысле на ходу. Измученное тело, которое ловят, несут, ведут, укладывают, не отпускает его из сна, он помнит флэшбеками вопросы, такси, руки Сяо Чжаня вокруг его плеч, лицо Сяо Чжаня, склоняющееся над ним. Как хорошо...

***

Ибо приходит в себя резко, испуганно оглядывается, ему всё ещё плохо, но не так критично, как было утром. Наверное, удалось пару часов поспать, за окном ещё светло. Номер не его, очевидно, Сяо Чжаня, который сидит в кресле с телефоном. Номер маленький, кровать, стол, кресло и шкаф приткнуты друг к другу вплотную, так что кресло и Сяо Чжань в нём так близко, что можно было бы дотянуться. — Ибо, ты проснулся? Уверен, что тебе хватит? Врач сказал, что ты долго не спал. — Да, я пойду. — Ибо не знает, что с ним происходит в волшебных снах. Остаётся ли его тело в кровати? Или он исчезает и появляется. Ну, в самолёте он явно не исчезал. Но он всё равно не хочет, чтобы это происходило рядом с Сяо Чжанем, чтобы не затронуло его, не снесло магическим безвыходным хвостом. Ибо пробует встать с кровати, мышцы слушаются плохо, голова тяжеленная, и плед, которым он укрыт, весит как автомобиль. «Как лошадь», — думает Ибо сюрреалистично, — «и вышивка люпинами, так и не знаю что это». Сяо Чжань моментально оказывается рядом и легко прижимает его плечи к кровати. — Не вставай, бога ради, тебе никуда сегодня не нужно. Что случилось? Это из-за меня? Я могу уйти, но ты отдыхай. Ибо? Поспишь ещё? Ибо обхватывает его запястье, и мгновение, пока пальцы скользят по тонкой коже, вдоль изящной косточки, растягиваются в патоку безвременья, и Ибо, кажется, может кончить только от этого прикосновения. — Не уходи. Не оставляй меня одного, — все «благородные» опасения сметает как не бывало. Отказаться от этого лица, от этого тепла невозможно. — Хорошо, — Сяо Чжань усаживается рядом, напротив, так и оставив руку рядом с плечом Ибо, не отнимая её из судорожного захвата. — Расскажешь, что произошло? У тебя бессонница? Раньше ты не жаловался. — Я сплю, просто тут я сплю, а там нет. Ха-ха. Я расскажу тебе, всё равно или сдохну, или с ума сойду. — И Ибо подробно, с самого начала пересказывает свои злоключения с иностранными волшебными существами. Сяо Чжань сначала смотрит обеспокоенно, явно считая, что он выдумывает или галлюцинирует, но, по мере развития сюжета и подробностей, лицо его принимает просто ошарашенное смешное выражение, и Ибо, несмотря на ужасную вымотанность, чувствует себя тонущим в своей нежности к этому человеку, щемящей, огромной, такой большой. Сяо Чжань потихоньку перемещается, садится рядом, опираясь об изголовье кровати, потом и вовсе сползает рядом, обнимает его. «Ну, хоть от жалости», — думает Ибо, и ловит их отражение в глянцевом пластике настольного светильника.

***

— А вот и плюс один, — Ибо слышит голос за спиной, но никого не видит, оглянувшись. Когда он возвращает взгляд вперёд, уже переполненный ужасом и стыдом за то, что по его вине Сяо Чжань теперь тоже втянут в эту смертельно опасную историю, перед ними обнаруживается королева Медб, как и в прошлый раз жуткая, как и в прошлый раз шикарно и современно одетая. Она смотрит на Сяо Чжаня: — Ты человек, лицо которого Таэмлин носил неделю. Он красиво пел твоим голосом. Ты не чувствовал, как терял его? Сяо Чжань заметно теряет краски с лица и отвечает с поклоном: — Вероятно, это было вызвано важной причиной. Королева смеётся и говорит: — Самой важной, разумеется. Ну что ж, Сяо Чжань, ты бард, и мы немного запутались в легендах благодаря этим двум долбоёбам. Так что я предложу тебе хороший выбор, лучше обычного. Дар дороги и пророчества, богатство и славу, или выкупишь своего мальчика? Сяо Чжань молча опускает голову, и Ибо на краткий миг хочет умереть, пока не видит, что рот Сяо Чжаня подрагивает в сдерживаемой улыбке. — Могу я подумать, Ваше Величество? — Нет, конечно. Но мне нравится, как ты торгуешься, пойдём, обсудим подробности. Она машет рукой в сторону и, поворачиваясь, хлещет косой Ибо по заднице. Ибо отчётливо ощущает пятерню, но лицо Ванцзи опять его выручает, и он остаётся стоять один, впервые один среди волшебной публики, и кольцо вокруг него, бывшее довольно широким, пока здесь была Медб, начинает сужаться. Ибо пытается пятиться к стене, но вот его уже хватают за рукава, и предлагают танец, и толкают, чтобы не стоял на дороге. Его уже немного сносит танцующей массой, и рук на нём намного больше, чем это могло бы быть комфортным, когда к нему обращается красивый, но почти нормальный по ощущениям, в отличие от многих других тут, молодой мужчина. — Потанцуй со мной, Ибо? — Таэмлин, — говорит Ибо, твёрдо придерживаясь позиции вслух не соглашаться ни на что, и кладёт руку ему на плечо. — Ого, можно было и по обычному сценарию пойти. Как ты узнал меня? — К тебе приросли некоторые повадки Сяо Чжаня. А я, ну, знаешь, вижу это — движение. Особенно его движение. — Занятно, — и они некоторое время танцуют молча, и Ибо опять думает, что ощущения физически несущей тело волны музыки, дробящегося света и стольких красивых и страшных созданий вокруг ему нигде больше не удалось бы испытать. И, возможно, это неправильное чувство, но он рад, что у него была эта возможность, и сожаление, что больше не будет, ещё неправильнее, и он их себе запрещает. — А если бы не получилось, я бы попал в ад? Таэмлин явно проглатывает хохот. — Десятина? Ну конечно. Тебе ни к чему знать наши секреты, но я намекну. Акционерное общество, — и всё-таки смеётся. Ибо как никогда близок к тому, чтобы всё-таки съездить ему по зубам. Сяо Чжань идёт к ним сквозь толпу совершенно спокойно, как завсегдатай, улыбается и раскланивается. У него на щеках лёгкий румянец, глаза блестят. Ибо думает, что сейчас от восторга и зависти сжуёт свою бабочку, но пока он просто замирает и сильно сжимает ладонь Таэмлина, от чего тот хмыкает удивлённо, и протягивает их сцепленные руки Сяо Чжаню, и говорит: — Приятно было познакомиться. И пихает их обоих в грудь без всяких там через-ладонных-поцелуев. И они открывают глаза там же и так же, как неожиданно заснули. Ибо обеспокоенно смотрит на Сяо Чжаня. — Скажи, они же не забрали у тебя за мою жизнь ничего важного? Десять лет? Орешек? Котят Орешек, о которых ты не знаешь, пока не вернёшься домой? Сяо Чжань хихикает. — Боже, диди, твои истеричные шутки просто лучшие. Надеюсь, не полюблю их до такой степени, чтобы доводить тебя специально... — Ну, и?! — Не могу ничего тебе сказать, но, правда, ничего особенного. Им тоже надо было от тебя уже избавиться, а просто уморить после скандала с разводом и свадьбой было нехорошо. Они бы тебя как-нибудь и сами отпустили. Видишь, хитрые все там. — С каким разводом и свадьбой? Как так получилось, что я там торчу уже неделю часами и ничего об этом не знаю?! — Ты же сам рассказывал, но, да, королева пару деталей прояснила. И на свадьбу нас, кстати, пригласили. — Охуеть. — Работать. Не думай, что нашёл там благодарных приятелей. Лицо Ибо кривится, он ничем не заслужил такой отповеди. — Я думал, что нашёл там монстров, которые доведут меня до смерти. — Прости-прости, детка, я сам так перенервничал, прости, неловко пошутил. — Сяо Чжань обнимает его, притягивает крепко. И Ибо с готовностью хватается за него, за задницу, за спину, вжимает в себя и шепчет: — Я тебя сейчас выебу. — А ты сможешь? С виду такой зелёненький, будто уже растение, а не человек. Много хлорофилла, наверное... Что я несу, это нервное явно. — Давай-ка заткнём тебе рот. Они целуются, и Ибо не в силах терпеть, лезет в него сразу пальцами, и стонет от того, что явно нихрена сейчас не выйдет, но руки убрать не может, и толкается членом вдоль, между ног, между ягодиц, задевая свои пальцы, ласкающие вожделенный вход, и хрипит: — Сожми, сожми, дай руку. Блять. Я люблю тебя. Сяо Чжань что-то ему отвечает, но тоже междометиями, матерится невнятно на трёх языках, судя по всему, так же оставшийся совершенно без мозгов, одни чувства, такое горячее, такое обожаемое, влажное, измученное жаждой тело. Соскучившееся. — Скажи мне. Скажи, что любишь, что не оставишь больше. Я не могу без тебя, не могу. — Люблю. Не могу тоже. Прости. Люблю тебя. Ибо кончает и тянется к члену Сяо Чжаня, едва борясь с подступающим снова сном, он так расслаблен и счастлив, и совсем выключается, но он должен... Сяо Чжань убирает его руку. И шепчет ему тихо: — Спи, детка, я сам. Ты не древнее проклятое существо, чтоб доводить всё до конца. Этих слов Ибо уже не слышит.

***

— Привет Марвин. Не думал, что ты ответишь. — Я и не хотел... — Ого, значит наш контракт всё ещё действует? Я рад, с одной стороны, а с другой, что за хрень! Всё ещё! — Ты глянь-ка, как насобачился. Если уволят из идолов, приходи консультантом по работе с людьми. — Ха-ха. Смешно. Ну, я чего хотел узнать... — А сколько предлагаешь? — Марвин, ты помнишь, я никогда не был жадным, но вот сам процесс меня раздражает. Давай я задам свои вопросы, и мы посмотрим, ответишь ли ты на них? Ок? Тогда первый. Что Сяо Чжань отдал за моё освобождение? — Ха! Ничего! — Ладно, я знаю, как это работает. Что он должен будет делать? — Попал, молодец. Петь один раз в год в одну из трёх праздничных ночей. И на свадьбе. — Спасибо. И второй. Пожалуйста, давай не будем играть в формулировки. Как ты думаешь, какая истинная причина этой авантюры с гейсом Там Лина, из-за которой я попал под раздачу? — Син и Таэмлин хотели пожениться, — Марвин делает паузу. И продолжает: — А Медб не хотела с Таэмлином разводиться и искать себе нового консорта, который бы был при всех древних делах, и её бы заодно не беспокоил. О! Я могу повесить трубку! Прощай. С тебя премия.