Кровавые отблески алой зари

      Цзян Яньли садится в нужную позу для медитации впервые за много лет. Достойна ли она, тёмная заклинательница, ныне старейшина Илина (его жалкая замена, скроенная сплошь из нежных пурпурных тканей), применять этот способ? Не так. Вернее... Заслуживает ли она хотя бы мимолётного успокоения очерненной своей души?        Каждый раз, когда она пыталась заглянуть вглубь себя, её тело будто насквозь пронзали заострённые иглы, пропитанные парализующим ядом. А-Ли терялась, падала, пыталась встать — и снова, и снова, и снова. Невыносимо.       Её растили как будущую жену и мать, даже не заклинательницу. Разве такой человек может вытерпеть столько боли?       Единственные объятия, которые Яньли могла ощущать в проросшем мраком и мертвенной чернотой месте — чарующей тёмной магии. Она была ужасающей и прекрасной одновременно. Отталкивающей и притягательной. Опасной, но манящей-манящей-манящей.        В забытом всеми богами вместе А-Ли погружалась в эфемерный сон с помощью флейты. Чэньцин вырывала из реальности, помогла ненадолго забыть сладостным забвением, как и потоки тёмной энергии, направляемые на себя. Пронзающие грудь. Сердце. Разум.       Цзян Яньли правда не знает, доживёт ли до встречи с братьями, удастся ли их воскресить вообще.        Она спит и видит дом. Не сожженный, не испепеленный, обычный, родной. С мягкой травой под ногами, криками птиц в высоте и весёлыми криками адептов.       — У Юн Мэна будут два героя, — говорит А-Чэн, кидая камень в воду. «Блинчики» по воде получаются чуть хуже, чем у Вэй Ина, но, что удивительно, они не затевают даже драки. Яньли не знает, положительно ли влияет её присутствие или наоборот — заставляет чувствовать себя скованными.       — Как же шицзе? Мы не оставим её. Юн Мэн лучше всех орденов! У Гу Су Лань два нефрита, а у Юн Мэн Цзян, — А-Сянь подпирает подбородок рукой, щурит глаза на солнце, и его волосы мягко блестят в светлых лучах, — три лотоса. Или три героя. Как лучше?        А-Ли старше на три года, и она смеётся над детской непосредственностью.       — Я не умею колдовать или сражаться, — и, подумав, прибавляет, — но сочту за честь когда-нибудь встать рядом с вами плечом к плечу.       Наблюдая, как солнечные блики оседают на воде, как приятно ломкие волны щекочут волны, девочка обещает отныне тайком заниматься заклинательством.       Она родилась слабой, болезненной и хрупкой; золотое ядро почти не развивалось в таком теле.       Тонкие руки не удерживали меч.       Духовные каналы отказывались подчиняться.        И ей суждено было приходиться дочерью четы Цзян.       Вмиг пространство перед ней окрасилось кровью. Цзян Яньли отшатнулась — она не видела Пристань Лотоса в огне, не находилась рядом во время сражения — и картину падения Юн Мэна узрела впервые.       Матушка, гордая и величественная, склонила голову, значит, была уже мертва. Костёр плавно разжигал её тело, пурпурные одежды.        Отец с выражением покорности и беспрекословного подчинения был повешен рядом. Ветер обдувал его волосы, и сквозь расстояние можно было подумать, что он всё ещё жив.       — Нет, нет, нет.        Яньли играет на фантомной флейте, но работает — иллюзии разгоняются. И правда проходят. Жаль, что отдаются режущей болью в груди.       ...ступая по опустевшему, но отмытому от кровавых брызг берегу, она с нежностью вглядывалась в реку, запоминала каждое дерево и заботливо выращенный лотос.       На губах застыла усмешка.        Ничто в этих райских угодьях не стоило смерти братьев.