Кровавые отблески алой зари

      Тёмная аура следует по пятам и невидимыми объятиями разрезает пустоту.       Улицы наполнены мраком. Ни людей, ни единой живой души. Прекрасное место, чтобы начать Призыв.       Цзян Яньли поправляет серые одежды и садится в нужную позу. Пару лет назад отец взял её в Гу Су. Там девушку встретил Лань Хуань — на тот момент ещё не Цинхэн-цзюнь, ни даже глава Лань. А-Ли помнила, как они душевно поговорили за чашкой травяного чая; как впервые приятно ей было общество юноши своего возраста. Общение с Лань Сичэнем ничуть не походило на вынужденные встречи с Цзинь Цзысюанем, в которых обе стороны понимали прекрасно: друг другу они не нужны. После того дня нынешний глава Лань не заговорил с ней ни разу, но за единственную встречу они стали не то, что друзьями — определение не верное, но и не далёкое. Можно было сказать, что они стали ментально близки складом ума и характером, наклонностями и привычками, заботливый старший брат и нежная старшая сестра.       В тот день Лань Сичэнь научил её медитации. Мало кто практиковал её в Юн Мэне — а если и практиковал, то как часть тренировки. А Цзян Яньли, как всем известно, едва развила золотое ядро и подавно не присутствовала на занятиях, отдавая предпочтение готовке и хозяйству.       Её не учили играть на флейте, но Чэньцин, окрещенная дивным именем Вэй Усянем, заиграла сама. Мелодия лилась из неё потоком, и Яньли удивлялась, как так выходит — а потом додумалась, что, вероятно, последствия темной магии. Инструмент полностью подчинялся ей, как подчинялся прошлому хозяину. Навевало странную ауру.       — А-Сянь, А-Чэн... Услышьте меня, отзовитесь мне, — мантрой срывается с губ. Она терпит поражение, и спокойно подносит флейту к губам вновь и вновь.       Ей видится множество духов, не нашедших покой. Они пролетают сквозь неё, наигранно и сумасшедше смеются, изнывают от тоски... И Цзян Яньли завидует: они и этого — не может.       Её эмоции разбились о прохладную землю, оказались растоптаны чужими людьми. Она была добра — получала презрение и насмешки. Она показала настоящую себя — и её стали бояться. Сторониться. Опасаться. Что ж, лучше, чем смеяться? Пожалуй. Яньли ни о чём жалеть даже не думает; остальные — как хотят.       Ей нет ни до кого дела, и никому нет дела до неё. С этим миром у девы Цзян полная взаимность.       Души братьев не хотят отзываться, и она решается на отчаянный шаг, полный безысходности. На то, чего девушка так боялась. Того, что должно было свершиться в последнюю очередь...       Родители её, наверное, любили. Но такой поступок они не поймут. Никогда. Это будет первое, в чем сойдутся их мнения. Она в полной мере осознаёт безысходность ситуации, но сжимает ладони, упорно наигрывая знакомую мелодию.       Что ж, если спрашивать не у кого — спросит у них. Неважно, отрекутся ли Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань от дочери уже после смерти. Сейчас — ничто не важно.       — Что мне делать? — А-Ли поднимает к усеянному тучами небу глаза и тихо, почти не слышно, смеётся. Её разрывает тёмная энергия, сочащаяся по венам. Её сносит с ног северный ветер. Она дрожит от холода и одновременно сгорает.       — Просто будь собой, — раздаётся совсем рядом матушкин голос.       Цзян Яньли неверяще оборачивается и сталкивается с матерью лицом к лицу. Юй Цзыюань выглядит слишком реально для призрака — та же статная фигура, те женственные и одновременно жесткие черты. Пурпурная Паучиха была полна противоречий даже после смерти. А ей никогда не добиться и малой части.       — Мама... — А-Ли роняет флейту, теряет дар речи. Её нежно-карие глаза расширяются в испуге, когда Юй Цзыюань тянет к ней руки. Но, на удивление, пощечины за действием не следует (хотя Яньли в большей мере заслужила).       — Прости меня, — чётко проговаривает родительница, прижимая охладевшие руки к её лицу, — я всегда старалась соответствовать идеалам своего ордена: не разбрасываться словами любви, не показывать привязанности, не быть мягкой. Посмотри, к чему привело мое стремление строить из себя неприступную воительницу? Сколько лет назад мой супруг слышал от меня слова любви, хотя я, не задумываясь, отдала бы жизнь за него, и он — за меня? Сколько раз вы с А-Чэном и Вэй Ином слышали скупую похвалу от меня? Когда я в последний раз уделила вам внимание? Мы с Фэнмянем умерли в молчании, не проронив ни слова на смертном одре, хотя у нас была минута: нам не о чем было говорить. Вы выжили — но какой ценой? Был ли смысл в нашей жертве? Юн Мэн Цзян изначально оказался обречён — его падение было вопросом времени. Если бы я не соответствовала чужим идеалам, продержалась бы до приезда мужа, и многих жертв удалось избежать.       Юй Цзыюань хладнокровно роняет слова: за многие месяцы у неё скопилось достаточно времени для того, чтобы всё принять и обдумать. В глазах Яньли застывают слёзы.       — А отец? Где... Он? Разве не с тобой? Вы умерли рядом друг с другом — так почему же не вместе?       — Я не знаю, — матушка качает головой, — я не видела его с тех пор, как стала призраком. Нечего меня жалеть: сама виновата. Говорят, на Небеса попадают счастливые и праведные. Правда, что мне делать там? Тем более — рядом с ним.       Слёз слишком много. Они жгут глаза, безвольно стекают по щекам, опаляя кожу. А-Ли падает на колени, зажимая рот ладонью. Ей больно. Невыносимо, ужасно больно, словно добротную часть неё только что вырвали из груди, не обработав анестезией и позволив кровоточить. Слова вырываются неконтролируемо.       — Нет, матушка... Он всегда здесь... Рядом... Я чувствую. Он не уйдет без тебя, ты не уйдешь без него. Я знаю — вы всегда друг друга любили...       Тёмная энергия расширяет возможности, да?       Юй Цзыюань изумленно оборачивается. Она уже ни во что не верит — но разве есть смысл отказываться от одной-единственной возможности воссоединения?       — Вот как.       И садится рядом, невесомо приобнимая дочь за плечи.       Мадам Юй делала так однажды: когда Яньли была совсем маленькой.       Она не хотела проявлять много эмоций по отношению к детям, чтобы те не выросли избалованными сорванцами. Сорванцами-то они выросли, страшнее, что как раз-таки не избалованными.       И только сейчас осознала, как была неправа в своих убеждениях. Понимание скорого исчезновения настигает молниеносно: Юй Цзыюань поднимает взгляд и заставляет дочь взглянуть на неё. Осталось самое последнее — последнее, что Яньли следует перенять от матери.       — А-Ли, — привычный строгий голос и напряженное выражение лица, — делай, что хочешь. Ты всегда была свободна. Ты — дочь Юн Мэн Цзян, собственная воля у тебя в крови. Ты видела, что со мной сделало слепое повиновение чужим правилам. Не смей повторять мои ошибки. Силуэт тает в воздухе так же тихо, как и появлялся. Исчезает, оставляя за собой призрачный след.