28 дней лета

      Дни стояли особенно жаркими. Казалось, стоит задеть знойное полуденное марево рукой и оно начнёт издавать удивительное звенящее пение. Мухи лениво зависли в воздухе, чайки ходили по пляжу с открытыми клювами. Прохлада, которая держалась всю ночь из-за шторма, с первыми лучами солнца испарилась, не оставив и следа. В такую жару хотелось дремать где-нибудь в тени пальм, подставив лицо порывам морского бриза, а не мариновановаться в душной каморке без кондиционера. Температура в комнате поднялась до такой степени, что даже раздевание до трусов облегчения не приносило.       Лёд в стакане с лимонадом давно растаял, напиток нагрелся и уже был невкусный. Капелька пота скатилась по виску и упала на тетрадный лист, размазав синие чернила ручки. Хосок в двенадцатый раз за час промокнул лоб салфеткой.       Его кабинет располагался на втором этаже канцелярии — одного из зданий на территории лагеря — и раньше использовался как склад для амбулаторных карт, поэтому к концу года здесь всегда скапливались кучи папок и документов, которые никто не хотел разбирать и старался поскорее закрыть на ключ, чтобы не вспоминать о них до наступления лета. Летом кабинет любили занимать приезжие из города врачи, которые за год уставали от шумных больниц и хотели провести лето в тишине. Вот и Хосока по привычке запихнули сюда, не спросив его мнения, а молодой человек и не возражал: кабинет был уютный, несмотря на отсутствие кондиционера, равноудален от столовой и туалетов и окнами выходил на пляж, так что по утрам и вечерам в помещении стояла приятная прохлада, ради которой можно было пожертвовать кондиционером.       Из маленького радио, пристроенного кое-как на узеньком пластмассовом столике, затягивали The Tremeloes «Call me. Number One». Хосок тихонько подпевал мелодии, пока заполнял тетрадь. Стояло ленивое утро второго июля 1971 года.       — Доктор, в тринадцатом домике передозировка наркотиками! Парень, пятнадцать лет. Сосед по комнате нашёл его без сознания.       Знакомство Хосока и Шуги произошло в июле 1971 года в летнем оздоровительном лагере «Надежда», предназначенном для сирот из детских домов. Тем летом у Хосока была первая практика после медицинского университета. Изначально мужчину должны были отправить в госпиталь в Сеуле, где он планировал пройти практику и остаться работать, но в последний момент его место занял однокурсник, сын мэра, у которого в Сеуле жила невеста, а Хосок оказался в провинции Канвондо, в живописном городке Сокчо с населением в восемнадцать тысяч человек, одной единственной больницей на весь округ и детским летним лагерем на берегу Японского моря. С одной стороны город обступали, словно стена, высокие деревья, плавно перетекающие в горный лес, а с другой — море. Большую часть посёлка представляли виллы — все как на подбор высокие, тонкие, ровненькие, словно кукольные, из белого кирпича и с круглыми окошками. Средством передвижения у местных служили кабриолеты, мопеды и велосипеды, а если не имелось ничего из перечисленного, то каждые полчаса до города ходил 104 трамвай. Хосок любил этот маленький, но шустрый транспорт, будто сбежавший из мультиков Хаяо Миядзаки. Большие жёлтые фары, длинные антенны, как усы у таракана, сиденья, пахнущие кожей, дребезжащие стёкла. На каждой кочке трамвай подпрыгивал, так что сумки, если они имелись, стоило очень крепко прижимать к себе, из-за чего на одежде оставались влажные пятна от пота, а самому с такой силой хвататься за поручни, что на ладонях образовывались мозоли. Кожа потом долго пахла железом, но всё это Хосоку нравилось, поэтому он как можно чаще старался выбираться в город ради этих блаженных тридцати минут в трамвайчике у окна.       Жил Хосок во флигеле воспитательского корпуса, в комнате три на три метра. Скрипящие половицы, полосатые обои, деревянное окно, кушетка вместо кровати, лампочка под потолком и изжеванный шнурок у двери, который и включал эту самую лампочку. Естественно, были предложены и более комфортабельные условия проживания в самом воспитательском корпусе, но все тамошние комнаты были рассчитаны на двух и более человек, а Хосоку хотелось единения, к которому и располагал флигель, ведь заселяться туда никто не хотел.       Основное здание лагеря — оно же «воспитательский корпус» — было построено ещё в годы войны 1950–1953 годов и рассчитывалось под склад, а позже, когда война кончилась, базу переделали под детский лагерь, но флигель оставили и обустроили под дополнительную комнату в случае нехватки мест. Очевидно, использовалось это помещение редко, но именно поэтому оно и было столь привлекательным, впитав в себя историю многих лет. Хосок во флигеле только ночевал, так что теснота и минимализм интерьера его не смущали.       Питались взрослые и дети вместе в большой столовой за жилыми домиками. Как и воспитательский корпус, столовка существовала с периода войны, поэтому представляла из себя подобие ангара, только более усовершенствованного. Высокие потолки, пятьдесят квадратных столовов, каждый из которых вмещал по шесть человек. Каждую неделю дежурили разные отряды. Дети накрывали столы и разносили еду на железных подносах, а после трапезы убирали столы и относили использованную посуду на мойку. Меню каждый день пестрело разнообразием, но больше всего Хосоку нравились четверги, когда подавали бургеры с мясным фаршем. Дети называли их «Неряха Джо».       Работа Хосока была такой же незамысловатой, как и многие здания на территории лагеря. После обеда и перед сном Хосок делал обход домиков, присутствовал на пляже, когда дети купались, а в остальное время мог заниматься своими делами. В основном он заполнял журналы, слушая радио, или читал книги. Радио, кстати, он приобрёл на следующий же день после приезда в лагерь, когда отправился в город на экскурсию. Необходимость в радио объяснялась тем, что других развлечений попросту не было, а купаться вместе с детьми или контактировать с воспитателями Хосок не хотел.       За время, что он работал в лагере с июня, не произошло ничего особенного, кроме случая, когда один мальчик наступил в воде на ржавый гвоздь. Крови и слёз было много, но вся работа заключалась лишь в обработке и бинтовании раны, так что уже к концу второй рабочей недели Хосок начал думать, что если такой монотонный ритм жизни будет продолжаться все три месяца, он сам начнёт толкать детей в воду или сажать их на деревья.       А потом начался июль.       Новый дом прибыл из Тэгу. От второй смены Хосок не ждал подвоха и даже собирался тихонько слинять в город на пару дней, чтобы развеяться, но второго июля, в десять часов пять минут утра в его маленький кабинет на втором этаже ворвался перепуганный вожатый и сказал, что кто-то из детей умирает от передозировки наркотиками. С этого момента и началась новая глава в жизни Хосока, которую он, быть может, вспомнит в глубокой старости и напишет по ней мемуары под названием «28 дней лета», но это будет позже, а сейчас он должен бросить всё и с чемоданчиком в руках бежать доказывать своё почётное звание квалифицированного врача.       — Хочешь, налью тебе лимонада?       Без пятнадцати минут двенадцать. Скоро позовут на обед, но у Хосока ком в горло не лез. Мужчина беспокойно метался по кабинету, перекладывал на столе тетради. Сколько пластмассовых жизней манекенов он спас за время учений, и ни разу у него рука не дрогнула, а когда дело дошло до живого человека, весь героизм вдруг куда-то улетучился.       — Ты обо мне печёшься больше, чем о настоящем пациенте, — отозвались с кушетки.       Мальчишка в чёрной толстовке и кепке в тон ей козырьком назад — он же нашёл соседа по комнате без сознания — разместился на кушетке между стопками папок и коробок с документами и безмятежно болтал ногами, задумчиво глядя в одну точку. По его отстранённому виду складывалось впечатление, будто обмороки товарищей от передозировок случались чуть ли не каждый день на его глазах и уже стали делом обыденным.       Хосок скользнул взглядом по лицу, одежде парня. Толстовка вся в катышках, рукава вытянутые и свисают истрепавшейся тряпкой, полностью закрыв пальцы. Кеды потёртые, грязные шнурки порвались и торчат в разные стороны, больше не в состоянии исполнять своей истинной функции. Хосок почувствовал, как у него защемило сердце. Захотелось обнять оборванца, приласкать, потрепать по голове.       — Ну, он в руках специалистов, — как можно доброжелательнее сказал мужчина, попытавшись улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, — моя опека ему больше ни к чему, а вот у тебя может быть срыв на нервной почве. Теперь ты мой новый пациент. Так что насчёт лимонада?       Парень кивнул.       Наполняя стакан напитком, Хосок размышлял, какого этого проснуться, пожелать соседу доброго утра, позаниматься вместе с ним обыденными делами, сходить на завтрак, а по возвращении найти его бьющимся в конвульсиях. Должно быть, неплохо травмирует психику.       Хосок машинально бросил взгляд на парня, пытаясь разглядеть в нём признаки травмированной психики, но мальчишка выглядел спокойным. Даже подозрительно спокойным. Лишь еле заметно теребил шнурок от толстовки.       Хосок протянул парню стакан с лимонадом.       — Спасибо. А зажигалки не найдётся? — он достал из кармана шорт пачку Winston и сунул одну сигарету в рот.       — Я не курю, — сухо отозвался Хосок.       — Ну да, у кого я спрашиваю? — с неопределённой интонацией изрёк парень и убрал от губ сигарету.       Хосок промолчал, проглотив грубость, но надолго его не хватило, и он заговорил вновь:       — Тяжело, должно быть, после всего случившегося?       Ему трудно было успокоиться: бледное лицо подростка с пеной вокруг посиневших губ стояло у него перед глазами.       — Не знаю, — мальчишка пожал плечами, — как-то не думал об этом. У тебя, кстати, нет чего-нибудь пожеваться? Я не завтракал.       В первый раз Хосок закрыл глаза на неформальное обращение, но теперь это его задело. Его вообще раздражали невоспитанные люди.       — Через пятнадцать минут обед, так что потерпишь. А почему ты не позавтракал?       — Да завертелась вся эта ситуация с передозом. Джей Кей, как обычно, попросил занять ему место в очереди, а сам долго не появлялся. Я пошёл его проверить, а он без сознания. Пока за воспитателями сбегал, пока скорая приехала… в общем, не успел вовремя слинять.       — Так того парня зовут Джей Кей?       — Нет, это кличка. У нас все пользуются кличками.       — А у тебя какая?       — Шуга. Из-за белой кожи.       Хосок машинально посмотрел на парня, действительно отмечая на редкость светлую для корейцев кожу.       — А по-настоящему тебя как зовут?       — Как назвали, так и зовут.       Хосок улыбнулся, решив, что мальчик шутит, но тот смотрел на него всё так же холодно, и улыбка сошла с лица мужчины. Он даже почувствовал себя неуютно, будто сидел без одежды.       — Ну ладно, — сказал он и деланно пожал плечами. Незаслуженная грубость задевала его, хотелось выставить мальчишку за дверь, но он не мог закончить разговор, пока не задаст самого главного вопроса.       Снова воцарилось молчание. У Хосока всё клокотало внутри от нетерпения, но он никак не мог решиться начать разговор. Мужчина глянул на парня в поисках какого-нибудь знака в выражении его лица или глаз. Хоть какого-то намёка, что мальчик расположен к беседам. Но Шуга будто даже не замечал Хосока, сосредоченный на своих мыслях. Он сидел неподвижно, даже не моргал. Если бы не редкие взмахи руки с зажатым в ней стаканом, можно было подумать, что вместо живого человека сидело каменное изваяние.       — Слушай, — нерешительно начал Хосок, — мне один момент не даёт покоя. Этот Джей Кей, он же ещё совсем ребёнок. Как к нему в руки могли попасть наркотики?       Шуга так и не оторвал взгляда от окна. Возможно, даже не услышал вопроса или сделал вид, что не услышал. Хосок начинал злиться. Ему хотелось одним рывком соскочить со стула и закрыть жалюзи.       — Шуга, пожалуйста, ответь мне, это важно. Откуда вы достаёте наркотики? У вас есть свой диллер, да?       От напряжения Хосок даже чуть привстал и упёрся животом в стол. У него часто такое бывало, когда он нервничал и терял над собой контроль. Мог подскочить, начать размахивать руками. Иногда даже брызгал слюной.       — Ну, что ты молчишь? Ничего не знаешь или знаешь, но не хочешь рассказывать? Разве ты не понимаешь, насколько это серьёзно? Наркотики не игрушка. Джей Кей далеко не единственный, кто мог от них пострадать. Подумай о других людях.       — Мне нет дела до других людей.       Шуга повернулся к Хосоку и поднял на него взгляд. Ему вдруг показалось, что под весом этого взгляда он сам стал ниже, моложе и беззащитне. Брови Хосока упали к переносице. Мальчишка перед ним, обладатель этого бездонного взгляда, спрятал руки в карманы. Его глаза, как лужи с талым снегом: бесцветные, холодные, выпустили Хосока из ледяного плена так же быстро, как и заточили в него. Парень отвернулся.       — Но…       — С чего ты вообще взял, что я что-то знаю? К тому же, если бы и знал, то с какой стати мне тебе это рассказывать? Какие вы взрослые наивные. Ты мне не друг. Ты просто доктор, так что успокойся и не строй из себя супергероя. А с Джей Кеем я сам как-нибудь разберусь.       Очевидно, точка в разговоре была поставлена.       Хосок тяжело вздохнул и вновь опустился на стул, как пристыженный за эмоциональность ребёнок. Ему вдуг стало стыдно и неуютно, но парень, кажется, даже не обратил на это внимание.       Шуга допил лимонад, вытер губы рукавом толстовки и с грохотом поставил пустой стакан на стол перед Хосоком. Да, воспитания у этого мальчишки хоть отбавляй.       — Спасибо за лимонад, я пойду, — Шуга соскользнул с кушетки.       Хосок с ужасом осознал, что источник информации ускользает у него из рук, и в спешке начал соображать, под каким предлогом снова увидеться и поговорить с парнем.       — Подожди минутку, я совсем забыл тебе кое-что сказать. С семи до восьми вечера никуда не убегай, ладно? А-то я вас знаю, любителей прогуливать обходы. Мне нужно тебе кое-что занести, — Хосок снова попробовал вызвать у Шуги улыбку, но наткнулся лишь на неприступную стену. Парень кинул равнодушное «ага» и тут же скрылся за дверью.       Хосок часто и подолгу копался в себе, перебирая минувшие события, размышляя над правильностью совершённых поступков или о том, как иначе можно было решить тот или иной вопрос. Можно сказать, это было его единственным изъяном. Нет, конечно, были и другие проблемы: нервозность, чрезмерная эмоциональность и многие другие неприятные мелочи, которые иногда так и хочется положить в коробку, накрыть крышкой и спрятать под кровать, чтобы никто и никогда не видел. Но всё-таки самым большим своим минусом Хосок всегда считал ту часть мозга, которая вновь и вновь заставляла его возвращаться к воспоминаниям о прошедших событиях.       Вот и сейчас мужчина вглядывался в морские волны сквозь деревянные прутики жалюзи, размышляя о недавнем разговоре с Шугой. Хосок корил себя за то, что не смог сдержаться и накинулся на бедного ребёнка, который, между прочим, перенёс огромнейший стресс. Это ведь дети, к ним нужен особый подход, если хочешь чего-то добиться. Шуга был абсолютно прав в том, что не обязан делиться всем с малознакомым человеком, но Хосок видел во всей этой ужасной ситуации выгоду для себя. Дело в том, что полиция завела дело по поводу наркотиков в лагере, и если бы Хосоку удалось выловить диллера, его бы, наконец, забрали из этой дыры и перевели в Сеул в качестве благодарности за помощь следствию. Но единственной ниточкой в этом деле был именно Шуга, а Хосок уже понял, что он парень сложный и несговорчивый. Мужчина чувствовал, что мальчишка что-то знает, потому боялся отпускать его от себя. Он надеялся втереться парню в доверие, как он это умеет, и выманить информацию. Пока Хосок не представлял, как именно всё это провернуть, но решил для начала побыть в роли обыкновенного доктора, каким Шуга его и считал, и присматривать за парнем под предлогом курса седативных препаратов.       После последней трапезы и воспитатели, и дети расслаблялись, ведь теперь они представлены сами себе, разбредались по углам и не показывались до наступления темноты. Территория лагеря была огромной, так что с пяти вечера напоминала заброшенное поселение: фанерные домики в полном безмолвии взирали на окружающий мир подслеповатыми окнами-глазницами, железные качели поскрипывали на ветру. Ребятня ошивалась на спортивной площадке или на пляже, воспитатели кучковались у телевизоров. Хосок тоже находил себе занятие в такие периоды. Последний обход начинался только в семь, так что свободными были целые два часа. Мужчина приходил на пляж, выбирал более тихое место вдали от детей и устраивался на песке. Если лечь на спину и закрыть глаза, можно представить, что находишься на необитаемом острове. Человеческий дух будто выветрился, остались только звуки природы. Хосок любил эти минуты единения. Слушал шум ветра, волн, крики чаек. Вдыхал солёный воздух. Море было его путеводной звездой.       Впервые Хосок увидел море в девять лет, когда ездил с родителями на Аляску. Берингово море было глубокого синего цвета, холодное, острое, неприступное. И всегда очень шумное. Казалось, волны хотели раскрошить скалы в мелкий песок, уничтожить, не желая мириться со своим заточением. Мальчик чувствовал такую мощь, такую непокорность, когда волны вставали на дыбы, что его пробирало до мурашек. А особенно ему нравились бури. Они будто были скалам местью за то, что те стали морю клеткой. С бурей в море просыпалась такая сила, такой первобытный дух свободы, что, казалось, любая преграда превращалась в пыль перед этой мощью. Хосок видел в водной стихии неукротимого дикого зверя, который ни в ком не нуждался и путь прокладывал себе сам. Море олицетворяло собой идеализированный образ, на который мальчик хотел ровняться. Морю не были чужды ни горечь утраты, ни одиночество, ни жалость к самому себе — всё то, что балластом повисло на плечах Хосока.       Однажды, когда поднялся страшный шторм и казалось, что волны вот-вот поглотят скалы, а вслед за ними и домик, и родительскую машину, и бельевую верёвку, и бабушкину сарайку с курами, Хосок спросил у деда: «О чём шумит море?» Дед почесал лысую голову, задумчиво покрутил в костлявых пальцах трубку с густо пахнущим специями табаком и ответил: «О Вечном и постоянном. О жизни в его глубинах, о которых мы знаем меньше, чем о космосе. Там нет ни дьявола, ни бога, внучек; никто не порождал море — оно родилось само. Оно шумит, напоминая людям о гармонии. Люди рождаются, спешат куда-то, бегут от чего-то, умирают. А море — оно вечно. Только ему одному повинуется Вечность» Эти красивые слова до глубины души поразили маленького Хосока. Только одному морю повинуется Вечность. Он смаковал их на языке, как самую вкусную конфету, неторопливо раскусывал, стараясь растянуть удовольствие подольше, пробовал начинку на вкус.       Тем же вечером, когда буря стихла, Хосок вышел на берег. Устроился у кромки воды, от которой тянуло загробным холодном, и стал глядеть в синюю даль, пока ледяной ветер хлестал его по лицу. Сколько людей, пытавшихся исследовать морские глубины, поглотило море, навсегда заточив в своих недрах, как скалы заточили его самого.       Самая что ни на есть настоящая могила вечности.       Хосок содрогнулся при мысли об этом, а море, будто почувствовав его страх, вдруг успокоилось. Чайки, вылетев из своих гнёзд в скалах и закружив над синевой, казалось, примирительно закричали. Волны, извиняясь, лизнули мальчику носок ботинка. Море отступило и пригласило Хосока подойти, убедиться, что не таит в себе опасности. Будто заворожённый, мальчик поднялся с песка и послушно приблизился к воде. Ледяная, она сперва проникла в ботинки, затем сковала колени, но Хосок не ощущал ни холода, ни страха, позволяя морю поглощать себя полностью. Он чувствовал, что сливается с ним в единое целое, и это чувство было волшебно. Вода затекла в уши, в глаза, в нос. Текла она быстро, будто с жадностью захватывала новые владения.       — Хосок! — с берега уже бежали родители. Мать выдернула его из воды, с воплями прижала к груди, согревая горячими слезами и поцелуями. Мальчика подхватили на руки, отнесли в дом и уложили в постель. Несколько дней он бредил, весь горящий от жара, и в эти минуты ему виделось море. Молодой человек в одеждах из чёрных бурлящих волн, вылепленный из тел утопленников. Он тянул к Хосоку руки, и Хосок сам ощущал себя утопленником, частью этого нечто, но это не пугало его, а успокаивало. Он чувствовал, что всё происходящее было правильным.       Намного позже, когда грипп оставил мальчика, Хосок узнал от деда, что это он увидел внука в окно. Хосок по бёдра стоял в воде, а затем упал на спину, но не пошёл ко дну. Вода, будто превратившись в человека, обняла его за пояс и держала, не позволяя утонуть. Дед сказал, что это было удивительное, даже устрашающее зрелище. С тех пор Хосок стал часто ходить к воде, хоть это ему и запрещалось. Часами сидел на берегу, ожидая появления того юноши. Он чувствовал, что тот просит его о помощи, но не знал, как помочь.       Море всегда означало для Хосока перемены. Нужда покинуть насиженное место в Кванджу крылась в войне. Неспокойный 1950 год и последующие три вынудили многих корейцев уехать из родных городов. Родители Хосока перебрались на Аляску к своим родителям. Тогда Хосок ещё не понимал слов «война», «для нашей же безопасности» и тому подобное. Для него переезд означал новую главу в жизни, возможность забыть прошлое.       На Аляске жило много американцев, и все они с крайней подозрительностью относились к приезжим азиатам. Соседи запрещали своим детям играть с Хосоком, но тому и в одиночестве было комфортно. Тем более, на самом острове Мекорьюик, где обосновалось семейство Шин, детей было мало, потому что туда в основном приезжали учёные с экспедициями на пару месяцев, а потом их сменяли другие. Но однажды на целый год по соседству с домом бабушки и дедушки поселилась русская семья с тремя детьми. Языковой барьер не смущал детей, и Хосок часто играл с соседями на пляже. Они, в общем-то, были единственными друзьями у Хосока за все четыре года на Аляске, но он не страдал от этого, привыкший часто быть предоставленным самому себе.       В Сокчо Хосока вновь ждало море. Он был рад ему, как старому приятелю, и часто приходил на пляж, хоть эти приходы и навивали печальные воспоминания. Здесь он снова ощутил присутствие того молодого человека из глубокого детства, который когда-то явился перед ним из морских пучин и попросил о помощи.       Война 1950 года, развязанная между северной и южной Кореей, забрала у девятилетнего Хосока семью. Беспечная мамаша, которая и раньше мало пеклась о сыне, испугалась, что не прокормит его, и оставила Хосока в городском парке. Привела на детскую площадку, как это было заведено у них по воскресеньям, посадила на скамейку, сунула в кармашек комбинезона сложенный вдвое лист бумаги с коряво, в спешке написанными буквами, сложенными в слово «Хосок», велела никуда не уходить и испарилась. Много позже Хосок узнал, что это был не единичный случай в период войны, когда родители оставляли своих детей, подкидывая их другим семьям, и давались в бега, но всё равно не мог простить своей матери такой подлости. Клеймо кукушкиного ребёнка осталось с ним на всю жизнь.       Мальчика нашёл сторож, когда делал вечерний обход перед закрытием парка. Хосок всё так же сидел на скамейке, но не оттого, что преданно ждал возвращения матери, а из-за полной растерянности. Сторож отвёл мальчика в полицию, где добрые дяденьки и тётеньки в форме спрашивали у него имя, адрес, имя мамы, номер её телефона, но это ничего не дало, ведь и так было ясно, что её уже не найти. Когда взломали дверь квартиры, где жили Чоны, та стояла пустой. Не осталось ни игрушек, ни конфет в вазочке, ни постельного белья, ни сигарет на подоконнике, ни маминых пальто в шкафу. Вместе с этой женщиной исчезло и что-то в душе мальчика, сделало его скупым на эмоции, замкнутым и холодным. Хосока отправили в детский дом, а через два месяца его приютила новая семья. Их фамилию Хосок брать не стал, но позволил полюбить себя, как родного сына. Шины постарались сделать всё возможное, чтобы мальчик почувствовал себя полноценным ребёнком, но так и не сумели вывести из него воспоминания о поступке матери. В будущем у Хосока развилось равнодушие к потребностям завести семью, связать себя с кем-то детьми. В период института Хосок встречался с девушками, но никогда не воспринимал их всерьёз, скорее, как разовое увлечение. Отношения, особенно длительные, тяготили его. Он нашёл отдушину в работе, и карьера стала для него приоритетом.       Сегодня вечер выдался пасмурным. Непонятно откуда налетевший холодный ветер пробирался в окна, выдувая всю жару, скопившуюся в кабинете за день.       Хосок задремал на стуле, когда заполнял очередную тетрадь. Ужин он давно проспал, но никто не заходил, чтобы его позвать. Не удивительно, ведь он не подружился ни с кем из персонала лагеря или воспитательского коллектива, чтобы было кому побеспокоиться о его отсутствии.       Хосок проснулся от брякающих на ветру жалюзи. Он тяжело поднялся со стула, скрипя суставами, закрыл окно, накинул на плечи джинсовую куртку, захватил чемоданчик и вышел на улицу.       Из головы не шёл Шуга. Парню всего-то лет восемнадцать или около того, а выглядит он так, словно прожил на земле не одну сотню лет и страшно устал от мирской жизни. Конечно, Хосоку не были известны ни история мальчика и уж тем более ни то, что сделало из него закрытого человека. Единственной эмоцией Шуги, которую Хосок увидел за несколько часов их знакомства, были слёзы в момент, когда его друга грузили в карету скорой помощи. Шуга не рыдал навзрыд, не рвал на себе волосы, а лишь тихо плакал, забившись в угол комнаты, чтобы не привлекать к себе внимание. Хосок подумал тогда, что лучше бы Шуга кричал и бился в истерике, ведь наружная ярость куда страшнее, чем та, что тихо пожирает изнутри. Он и сам прошёл через это.       В лучах закатного солнца Хосок пробрался к тринадцатому домику. На часах без пятнадцати минут восемь. Шугу он оставил напоследок, чтобы не торопиться к другим ребятам и спокойно поговорить.       Окна стояли тёмные, но мужчина всё равно постучал в дверь. Никто не отозвался. Почему-то Хосок так и думал, что Шуга пропустит его просьбу мимо ушей.       Мужчина вздохнул и опустился на крыльцо, решив дождаться хозяина, ведь спешить ему было некуда.       Вечер всё ближе подкрадывался из-за угла. Со стороны пляжа слышался плеск воды да стук бортиков лодок друг о друга. Где-то отдалённо проносились взрывы хохота и свист. Хосок задумчиво глядел в небо, размышляя о своей жизни. Вокруг него постоянно были люди: мать, хоть и изредка, другие ребята в детдоме, русские соседи на Аляске, приёмные родители, однокурсники. Но, несмотря на это, чувство одиночества не отпускало его ни на минуту. К счастью, всё, что Хосоку пришлось пережить, не сделало из него чудовища, не поселило в душе отвращения к людям. Даже наоборот. Иногда в мужчине просыпалась теплота, которой хотелось кого-нибудь укутать, согреть, дать почувствовать себя нужным. Только хватало его ненадолго, и это чувство рассеивалось вновь.       Оба новых родителя Хосока были врачами. Они сделали очень много для приёмного сына, и он, бесспорно, ценил все их труды, так что в знак благодарности пошёл по их стопам и тоже стал доктором. Оставшийся в своё время одиноким и беспомощным, Хосок решил во что бы то ни стало помогать другим нуждающимся в помощи.       — Эй, заснул что ли?       Хосок вздрогнул от неожиданности. Рядом стоял Шуга и глядел на него сверху вниз, прижимая к бедру баскетбольный мяч. Бейсболка неизменно смотрела козырьком назад, светлая чёлка выбилась из-под него, слиплась от пота и сосульками висела над глазами парня, закрывая обзор. На лбу бусинками выступил и блестел пот. Толстовка была вся грязная и воняла, но всё равно покоилась на плечах, пряча хозяина, как в коконе.       — Не заснул, просто задумался. Ты время видел?       — Нет, а что?       — А что?! — Хосок подскочил с насиженного места, пропуская Шугу к двери, а сам навис над ним, словно туча. — Уже половина девятого, вот что! Я же попросил никуда не уходить до восьми, так сложно было меня дождаться?       — Я забыл, — рассеянно отозвался парень.       Хосок чуть ли ни ядом готов был плеваться от негодования, а Шуга даже не обращал на него внимание, занимаясь своими делами. Мужчина неловко потоптался у порога в надежде, что его пригласят, но этого не случилось. Хосок негромко кашлянул.       — Что? — Шуга будто только сейчас заметил его присутствие, взглянув на гостя с удивлением.       — Можно войти?       — Да. Типа… почему спрашиваешь?       — Потому что это нормы приличия, — Хосок устало вздохнул и пристроился на краю кровати, — и я ими пользуюсь, в отличие от некоторых.       Шуга проигнорировал его очевидный намёк. Он разулся, закинул кеды под кровать, баскетбольный мяч бережно поставил у ножки кровати, достал из комода полотенце и нижнее бельё. Хосок обратил внимание, что мяч тоже был весь грязный и порванный местами. С таким нормальной игры не выйдет, ему только на помойке место, но Шуга, очевидно, дорожил этим мячом, это невооружённым взглядом было видно.       — Ну? Что там у тебя? Ты обещал что-то принести.       — Ах да! Минутку.       Хосок суетливо полез в чемоданчик, достал упаковку таблеток и протянул парню. Тот выхватил её, с любопытством покрутил в руках, но быстро потерял интерес и отбросил на кровать.       — И что это?       — Седативный препарат для внутреннего применения. Курс из десяти таблеток, принимать ежедневно по одной таблетке перед сном.       — Зачем?       — Для предотвращения срыва на нервной почве, я же говорил. Это нужно для профилактики.       — Ясно, — Шуга махнул рукой. — Мне просто запивать их водой?       — Да.       — Окей.       Шуга шмыгнул носом, обвёл взглядом комнату. Всем своим видом показывал, что Хосоку пора уходить.       — Мешаю? — запоздало сообразил Хосок.       — Нет, что ты! Можешь остаться, чай попить, я ведь всего-то зверски устал и хочу в душ!       Хосок неловко улыбнулся. Шуга, конечно, не обязан был с ним любезничать, но и огрызаться причин тоже не было.       — Ладно, уже ухожу. Завтра утром постараюсь заскочить проверить твоё самочувствие. Во сколько ты просыпаешься?       — Это уже перебор, не находишь? — отозвался парень. — Я знаю, где твой кабинет, сам зайду.       — А если тебе станет плохо? Как я могу быть уверенным, что ты точно дойдёшь до моего кабинета? Я же буквально сегодня попросил никуда не уходить до восьми вечера, а ты даже этого сделать не смог.       Шуга почесал затылок.       — И то верно. Ладно, приходи. В девять буду тебя ждать.       — Чудненько! Доброй ночи, Шуга. И кстати, меня зовут Чон Хосок, так что обращайся ко мне по имени или «сонбэ», а не на на «ты», идёт? Я всё-таки старше тебя.       Мужчина направился к двери.       — Идёт, сонбэ. Как скажешь. И тебе доброй ночи.       С утра пораньше объявили, что после обеда снова приедет полиция, так что Хосок закрутился и чуть не забыл про обещание навестить Шугу. Время близилось к десяти, когда он только появился на пороге тринадцатого домика. Из распахнутых настежь окон доносилась энергичная мелодия, в воздухе витал аромат фруктового шампуня, у двери стояли резиновые вьетнамки в цветочек.       Хосок подумал, что Шуга не один, но всё равно легонько постучал в дверь.       — Открыто! — отозвались из глубины домика.       Хосок распахнул дверь и очутился в привычной среде обитания подростка: повсюду кубарем валялась одежда, на подоконнике разрывался радиоприёмник, а сам Шуга стоял посреди комнаты в одном нижнем белье и вытирал голову полотенцем. Очевидно, только вышел из душа.       Хосок снова кашлянул в знак приветствия и напоминания о своём присутствие. Шуга кивнул ему и забрался в любимую толстовку. Похоже, она так и не побывала в стирке.       — Ты время видел? Кажется, мы договаривались встретиться в девять, а ты даже этого сделать не смог, — на манер Хосоку протянул Шуга.       — Да, я помню. Дел навалилось, закрутился, — Хосок добрался до кровати, переступая через кучу одежды, и с шумом выдохнул, устроив чемоданчик на коленях.       — Мне всё равно. У тебя есть полчаса, а потом я ухожу на завтрак.       — Не беспокойся, это и десяти минут не займёт, — отозвался Хосок.       — Окей, валяй.       Хосок уступил место Шуге, раскрыл чемоданчик и разложил все принадлежности на одеяле.       — Надо закатать рукав, чтобы я смог померять давление.       — Нет.       — Что значит нет? Так надо. Закатывай левый рукав выше сгиба локтя.       Но Шуга упёрся. Хосок схватил парня за руку, но тот начал вырываться и дёргаться как ошпаренный.       — Не трогай! Я сам.       Хосок отшатнулся, не ожидав такой реакции. Шуга рывком задрал рукав, оголив искусанные до крови пальцы. Под некоторыми ногтями до сих пор оставалась запёкшаяся кровь. Мужчина тихо охнул.       — Это…       — Меряй давление, — грубо перебил его Шуга, избегая зрительного контакта.       Хосок послушно запечатал тонкую руку парня в специальный рукав. Глаза невольно то и дело соскальзывали на обезображенные пальцы. Страшно представить, что испытывал мальчик, прикасаясь к предметам. Даже на подушечках кожа висела клочками.       Хосок с трудом совладал с собственными трясущимися руками. Груша пару раз падала на одеяло, пока он убирал тонометр обратно в чемодан. Хосок закрыл глаза, глубоко вздохнул и вновь натянул на лицо нейтральную улыбку, с какой пришёл с самого начала.       — Это твои вьетнамки у двери? — спросил он, стараясь разрядить обстановку. В присутствии Шуги даже воздух, казалось, потрескивал от напряжения.       — Мои, а что? Понравились? — язвительно отозвался парень, поспешно натягивая рукава толстовки до самых кончиков пальцев и обнимая себя за плечи.       Хосок оставил вопрос висеть в воздухе и сунул Шуге градусник.       — Как спалось? Есть какие-нибудь жалобы? Тошнота, мигрень? — дежурно спрашивал он, стараясь не смотреть на парня.       — Нет, всё отлично, док.       Напряжение понемногу сходило. Снова заиграл магнитофон, снова зашумела улица, и взгляд Шуги больше не казался таким острым, как лезвие.       Мужчина покончил с осмотром и принялся собирать чемодан, а Шуга продолжал сидеть на кровати, уставившись в одну точку и о чём-то размышляя.       Вдруг идиллию нарушил резкий грохот за дверью. Оба молодых человека одновременно вздрогнули и переглянулись.       — Что это? — шёпотом спросил Хосок.       Шуга пожал плечами и осторожно двинулся к двери. Приоткрыв её на пару сантиметров, чтобы прошла только голова, он высунулся наружу.       — Шуга! — донёсся до Хосока протяжный девичий вопль, а уже через секунду в домик ввалилась девчонка около шестнадцати лет, повиснув у парня на шее.       Минуту Шуга с Хосоком молча переглядывались, пока барышня не замечала второго. Наконец, она обратила внимание, что Шуга всё это время был не один. Видимо, в её голове сложилась какая-то картинка, потому что девушка вдруг резко поменялась в лице.       — А что… что это вы здесь делаете вдвоём? — поинтересовалась она, почему-то с трудом подбирая слова. — Осмотр ещё не скоро.       — В нарды играем, — быстро нашёлся Шуга, стараясь отодрать девушку от себя, но та вцепилась клещом. Когда между ними наконец образовалось расстояние, девчонка, вдруг потеряв опору, покачнулась, и Шуге вновь пришлось прижать её к себе.       — В нарды?       — Да, в нарды. Лиса, шла бы ты отсюда, — парень развернул её и подтолкнул к двери, но гостья не планировала уходить так скоро и в знак протеста упёрлась руками в дверной косяк.       — Вообще-то… я пришла не просто так. Кажется, я забыла у тебя шлёпки, — девчонка хихикнула непонятно чему. — Представляешь?       — Они на крыльце, — парень не терял надежды вытолкать её за порог.       — Ой, и правда!       Барышня отлипла от косяка и неловко выкатилась из домика, усевшись на крыльцо и собираясь обуться. Когда один шлёпок оказался у неё на ноге, она вновь обернулся к Шуге.       — Я забыла, что пришла не только из-за шлёпок. Шуга, я хотела попросить…       — В следующий раз попросишь. Я занят, — раздражённо перебил её парень и резким движением отодрал от пола, подхватив под локоть, но девушка даже не обратила внимание на грубое обращение.       — А… когда?       — Когда-нибудь. Всё, иди уже.       Гостья ещё немного протопталась у двери, сжимая один шлёпанец в руке, затем неопределённо махнула рукой и поковыляла в неизвестном направлении. Шуга проводил её взглядом и захлопнул дверь.       — И что это было? — обратился к нему Хосок.       Парень пожал плечами, мол, сам не знаю или ничего особенного.       — Она что, пьяная? Вы пили вместе?       — Видимо.       — В смысле «видимо»?! Да её болтало из стороны в сторону, и язык заплетался.       — Ты же у нас доктор, тебе виднее, — огрызнулся Шуга.       Хосок решительно захлопнул крышку чемоданчика.       — Так! Я сейчас же догоню её, нельзя бросать её в таком состоянии. Куда она могла пойти?       — Понятия не имею.       Хосок разочарованно махнул рукой в сторону Шуги и полный решимости двинулся к двери, уже представляя, как выловит малолетнюю алкашку и сдаст воспитателям, но парень вдруг перехватил его за руку, не позволяя выйти из домика. Хосок одарил его красноречивым взглядом.       — Не лезь, — посоветовал ему Шуга. Посоветовал спокойным тоном, но подразумевал, что этот совет останется на уровне совета только пока.       — Но…       — Не лезь, — повторил Шуга.       Он отпустил Хосока и вернулся на кровать, развалившись на ней в позе морской звезды.       Хосок шумно выдохнул, размышляя, как ему поступить. Одна его часть требовала, чтобы он догнал девчонку, ведь Шуга ему, собственно, не указ, а другая умоляла оставить всё как есть, чтобы не потерять доверия парня.