Меж огней

      Чичек-хатун входит первой в покои Халиме-султан, за ней безропотно идёт Менекше. Возле дверей уже другие рабыни. Главная фаворитка Мехмеда Третьего сидит на тахте, быстро скользя взглядом по смиренно стоящими перед ней слугами: Дениз-хатун, неизвестной Менекше девушке, двум служанкам, которые ещё утром стояли у входа в комнаты. Халиме-султан не произносит ни слова, не совершает даже малейшего жеста, однако Менекше чувствует, в какой ярости пребывает госпожа. Одним своим взглядом она заставляет содрогнуться и вспомнить всё, что есть за душой. Чичек подходит к своей госпоже и становится рядом. Менекше, как и положено простой рабыне, не поднимает голову, но отчего-то ей кажется, что именно сейчас на неё смотрят эти проницательные чёрный глаза.       – Убирайтесь прочь, – произносит Халиме-султан тихо, но каждое слово пропитано несказанным гневом.       Менекше позволяет себе взглянуть на госпожу. Их взгляды пересекаются.       – А ты останься.       Остаётся в покоях и Чичек. Менекше охватывает страх, заставляющий тело дрожать. Она не знает, зачем её вызвали и – главное! – что о ней здесь наговорили.       – Менекше-хатун, – начинает Халиме-султан наигранно благосклонно. – Зачем ты приходила сюда днём?       – Я принесла вам розовое масло и поставила его на стол, как велела Чичек-хатун.       Слова девушки доказывает стеклянный флакон, так и стоящий рядом со шкатулкой, теперь открытой.       – Что же потом?       – Чичек-хатун нужно было уйти к Дуду-хатун, чтобы помочь в подготовке покоев для шехзаде Махмуда. Поэтому она приказала мне пойти вместе с Дениз в сад и отнести вам Дильрубу-султан, – Менекше старается говорить настолько искренне, насколько ей позволяют угроза Дженнет и суровый взгляд Чичек, не сводящей с несчастной девушки глаз.       – Да, это правда, мне так и сказали. Хорошо, что ты честна со мной, – почти издеваясь, произносит Халиме. – Но получается, что после того, как Чичек ушла, и до того, как ты вышла из моих покоев и направилась в сад, ты оставалась здесь одна. Верно?       Нет, Менекше не оставалась одна. Вместе с ней была Дженнет. Взгляд Чичек становится ещё более грозным, в нём видна безжалостность, которую служанка может проявить, если Менекше скажет лишнего. Но ведь те девушки, что стояли у дверей, видели, как к Чичек пришла калфа. Выходит, что и они молчат то ли из страха, то ли потому что преданнее служат Сафие-султан, нежели её невестке.       – Да, госпожа, – с трудом говорит Менекше, возможно, беря этими словами на себя вину за неизвестное ей преступление. – Но я пробыла тут совсем недолго. Дильруба-султан начала капризничать, я напела ей колыбельную, - в этих слова лжи было не так много.       – Где письмо? – всякая былая доброжелательность слетает с образа Халиме-султан, госпожа теряет терпение и задаёт главный интересующий её вопрос.       – Какое письмо? Я не трогала ничего! Только флакон поставила. И всё! Больше к вашим вещям я не прикасалась. Клянусь, я не хотела вас… – быстро начинает Менекше, но резкий жест Халиме останавливает её искреннюю речь.       Лицо госпожи вмиг меняется. Внезапный гнев вновь превращается в милость.       – Я знаю, что ты ничего не хотела. Я тоже не хочу бессмысленных жертв, на которые меня толкает наше валиде-султан, да продлит Всевышний её годы. Расскажи, где письмо и кто тебя отправил. Дженнет?       В душе Менекше идёт жестокая борьба. С одной стороны, она может кинуться в ноги к Халиме-султан и честно признаться, о чём все заставляют её молчать. Однако этим рассказом она обвинит в предательстве и Чичек-хатун, а та молчать не станет. Чьё же слово будет дороже для госпожи: рабыни, которую она знает первый день и которую подозревает в воровстве, или верной служанки, уже давно воспитывающей её детей? Тогда либо к подозрению в воровстве добавится обвинение в клевете и её казнят по приказу Халиме-султан, либо Чичек, Дженнет или любой другой прислужник валиде просто убьёт её в каком-нибудь тёмном коридоре. Других вариантов Менекше на ум прийти не могло. Поэтому, нет, говорить правду нельзя. Но к чему тогда приведёт отрицание? Ей не поверят и всё равно убьют. Неважно кто это сделает.       – Гюльгюн-калфа отправила меня отнести вам масло. Чичек-хатун велела идти с Дильрубой-султан в сад. Я ничего не трогала, – почти шепчет Менекше. – Я ни в чём не виновата, госпожа, пощадите меня.       – Для тех, кто не совершил греха, не последует и наказание, – тон Халиме-султан становится безразличным, она понимает, что не услышит чего-либо нового, во всяком случае сейчас. – Ты можешь идти.       Госпожа отворачивается к зеркалу и пристально в него вглядывается, а всё тот же суровый взор Чичек следит за Менекше. Служанка выглядит довольной. Менекше кланяется и, неожиданно для себя, пошатываясь, отступает к двери. Оказавшись в коридоре, она чувствует, как до глубины души её пробирает холод. Может, это обыкновенная паника маленького человечка, оказавшегося втянутого в большую игру великих сил, но что-то подсказывает девушке, что, если ничего не предпринять, то эта ночь может стать для неё последней.       Она быстро идёт по коридорам, вдоль стен, глухих к стонам обитателей дворца. В голове лишь обращение к Богу, чтобы уберёг её и чтобы сейчас, в эту важную минуту, никто не встал на её пути. Даже не замедляя шаг, Менекше проходит тот поворот, который ведёт в общую комнату девушек. Она помнила, как вчера Назенин-хатун отправили прибираться в покоях, которые готовили для шехзаде Махмуда, уже достаточно выросшего, чтобы не жить с матерью. Калфа тогда подробно объясняла рабыне, куда идти. Этот путь сейчас желает преодолеть Менекше, в поисках спасения.       – О Аллах! Что же ты появляешься, будто из преисподней! – восклицает голос Бюльбюля-аги, когда Менекше поворачивает в очередной совсем не освещённый коридор. – Куда тебя несёт?       – Ага… – голос девушки дрожит. – Прости меня…       – Что ты тут делаешь? – уже успокоившись, спрашивает тоже куда-то торопящийся евнух.       Менекше до боли сжимает правой рукой левое запястье, в которое впивается тонкая серебряная нитка с тремя мелкими бусинами.       – Я потеряла браслет, ага, – судорожно выдаёт ответ взволнованный разум. – Позволь мне его тут поискать. Я уверена, что обронила его днём где-то тут.       – В такой-то темноте искать? – усмехается Бюльбюль-ага. – Иди давай, хатун. Утром найдёшь.       – Если его сейчас не найду, то кто-то из девушек подберёт и себе возьмёт. А он очень красивый. И дорогой. Я купила его, когда приходила торговка, – шёпотом тараторит Менекше.       – Ладно, ладно, – отмахивается Бюльбюль от настырной девушки. – Посмотри быстро. Только всё равно не найдёшь.       Он идёт дальше, наверно, исполнять очередное распоряжение Сафие-султан, а страх Менекше отступает тёплой волной. Пытаясь окончательно совладать с собой, она в последний раз поворачивает на своём пути, впереди – двери в покои шехзаде Махмуда и два стражника. К счастью, слуги успели перенести все вещи в новые комнаты наследника престола, и он не остался ночевать у матери. Что говорить стражникам, Менекше уже обдумала, поэтому смогла подойти к ним почти спокойно. Она скромно склоняется перед слугами шехзаде и, призвав на выручку всё своё самообладание, спокойно и даже благожелательно говорит:       – Халиме-султан послала меня к шехзаде Махмуду, чтобы я передала её сыну одно важное поручение от неё.       – Разве ты служишь Халиме-султан? Почему тебя прислали, а не Чичек или Дениз? – ожидаемо усомнился в словах девушки стражник.       – Я служу ей совсем недавно. Спросить шехзаде, сегодня он видел меня, Менекше, в саду с Дильрубой-султан, – каждое в уме отрепетированное слово произносится уверенно и вежливо.       Один из стражников приглядывается к Менекше, а второй оборачивается к двери и стучит. Шехзаде негромко отзывается из покоев и позволяет просящему разрешение войти.       – Шехзаде, пришла Менекше-хатун. Она говорит, что на службе у Халиме-султан и должна что-то вам передать.       Мальчик показывается в дверном проёме, Менекше старается кланяться так, чтобы её лицо оставалось освещено тусклым светом факелов.       – Заходи, Менекше, – улыбается шехзаде и рукой указывает, чтобы она вошла.       Проскользнув в покои, она дожидается, когда стражники плотно притворят за собой двери. Мальчик тоже молчит и внимательно всматривается в лицо рабыни, ожидая, видимо, когда она уже сообщит то, что почти ночью решила довести до его сведения мать.       – Шехзаде, – Менекше начинает говорить совсем шёпотом, – прошу вас, простите, я солгала вам. Но сделала я это лишь во благо Халиме-султан. Только вы сможете помочь ей и спасти меня от несправедливого наказания, – почти взмаливает она этого мальчика, от которого сейчас действительно зависит её жизнь.       – Что такое? О чём ты говоришь? – не по возрасту серьёзно спрашивает шехзаде.       – Халиме-султан окружают предатели. Она считает, что я украла её письмо, но это неправда. Все обманывают её. Но прежде всего – Чичек-хатун. Она сказала, что была сегодня у Дуду-хатун, когда на самом деле это Дженнет-калфа отправила её куда-то. И об этом знает и Дениз, и служанки, стоявшие тогда у покоев.       – А Халиме-султан выслушала тебя? – шехзаде, отойдя к письменному столу, спокойно спрашивает девушку, речь которой всё время сбивается.       – Да. Но я не могла рассказать всё при Чичек-хатун. Она бы всё отрицала, а Халиме-султан мне бы не поверила и была бы, наверно, права, – говорит Менекше так, чтобы ни словом не очернить образ матери Махмуда. – Но зато об этом бы узнала Дженнет-калфа или кто-нибудь другой. Мне не простят этого. Поэтому я и пошла к вам, шехзаде. Только вы можете остаться наедине с вашей матерью и всё это рассказать. У неё украли какое-то важное письмо, это может быть опасно.       – Да, может, наверное. А почему нужно верить тебе, а не Чичек-хатун? – интересуется мальчик, поднимая такой же проницательный взгляд, как у матери, однако в нём нет никакой раздражительности.       – Пускай завтра спросят Дуду-хатун, она, конечно же, не утаит от госпожи, что Чичек к ней не приходила. А Гюльгюн подтвердит, что мне было приказано просто отнести Халиме-султан флакон с розовым маслом.       Шехзаде медленно кивает, его лицо мрачнеет.       – Я могу сказать валиде завтра об этом.       – Нет, шехзаде! Я понимаю, что не могу настойчиво просить вас, но, пожалуйста, не откладывайте это. Нельзя тянуть. Эти предатели явно что-то замышляют, – девушка продолжает умалчивать о том, что способна сделать сама Халиме-султан, считающая тем самым предателем именно Менекше.       – Хорошо, я пойду к Халиме-султан, велю Чичек-хатун выйти и расскажу о том, что от тебя услышал. Если завтра выяснится, что ты действительно украла что-то у моей матери, то с тобой поступят так, как велит обычай. Если же тебя оговорили, то никто не накажет тебя. Невиновных не карают.       Эти слова так напоминают Менекше фразу Халиме, однако в речи шехзаде есть чистая и столь ценная в стенах этого дворца искренность и убеждённость. Шехзаде выходит из покоев. Слова мальчика и его хмурый вид заставляют Менекше укорять себя в том, что не стоило вмешивать в это дело ребёнка, сына Халиме-султан. Девушка оправдывает свои действия лишь безвыходным положением, в которое её загнали. Оставаться в покоях шехзаде отчего-то неловко. Время тянется до ужаса медленно. Не имеющая занятия Менекше ходит из стороны в сторону, попутно рассматривая новенькую обстановку покоев, достойных наследника падишаха мира, как принято здесь называть султана. Минуты тянутся, но вот в коридоре слышны шаги. Девушка замирает, в который раз сердце готово выпрыгнуть из груди от очередного приступа волнения. Ей чудится, что это люди Сафие-султан, которые пришли за ней, чтобы жестоко наказать за ослушание. Сейчас они схватят её, поволокут в какую-нибудь тёмную комнату, там свяжут, а после бросят в Босфор. Во всяком случае именно о таком варианте расправы она так часто слышала в гареме. А, может, её просто убьют прямо здесь.       Двери распахиваются. Менекше затаивает дыхание, стоя в самом отдалённом углу комнаты. Нет, это не палачи. Шехзаде всё так же спокойно и, кажется, уже даже радостно обращается к Менекше:       – Я поговорил с Халиме-султан. Она обещала разобраться во всё со всей внимательностью к такому важному делу.       – А Чичек-хатун рядом не было?       – Нет, я отослал её на кухню. Сказал принести моей матери тот щербет, который подавали нам с Ахмедом днём. А ты можешь возвращаться в гарем. Ты, наверно, боишься мою валиде? Но она пообещала, что не причинит тебе вреда, если точно не убедится, что ты виновна. В ином случае она даже готова принять тебя на службу. Тогда и Сафие-султан тебе не придётся бояться так сильно.       По печальному тону шехзаде Менекше может предположить, что Махмуд всё знает о том, что происходит между его властной матерью и могущественной бабушкой, и это, очевидно, расстраивает его.       – Ах, шехзаде, как я вам благодарна! Вы просто спасли меня!       Менекше улыбается и кланяется мальчику. Делает она это, наверно, впервые не из страха перед очередной грозной фигурой султанского гарема, а из искренних благодарности и уважения к своему юному спасителю. Улыбка появляется и на лице шехзаде Махмуда.       – Ты попросила меня помочь тебе, нужно было восстановить справедливость. Разве я мог отказать в подобной просьбе? Это грех.       Высокопарные фразы мальчика звучат естественно, он сам верит в то, о чём говорит. Менекше снова склоняется перед ним и покидает покои, в которых смогла найти убежище. Нет, сейчас ей, как некогда, совсем не хочется служить у кого-то из господ, жить в вечных интригах и нескончаемой лжи. Но если всё же Халиме-султан поймёт, как она ошиблась в несчастной Менекше, и позовёт её на службу, то для неё это не станет наказанием. Может, именно верной службой Халиме-султан Менекше сможет отплатить шехзаде Махмуду за его справедливость и, что в этом дворце ещё дороже, доброту к обыкновенной рабыне. Одной из сотен. К скромной Менекше-хатун.