Christmas Blues

      Мин Юнги слишком любит лето. И это просто как один из основных фактов его жизни, которые необязательно знать, но… почему бы и нет? Ведь обычно такую банальщину и рассказывают людям, с которыми только познакомился, так как уже хочешь произвести относительно приятное мнение о своей личности. Только вот всегда одно несчастное, всегда ожидаемое, запрятанное на самом видном месте «но».       Мин Юнги ни на кого не старается произвести наипрекраснейшее впечатление. Ему просто похуй, выражаясь от его же лица.       Однако он все ещё продолжает очень любить летнее время; тогда, когда приятно греет солнце своими неуловимыми лучами, нежно втягивая в свои объятия и так мягко обволакивая теплом не только тело, но и частично очерствелую душу, в которой все давным-давно перестало испытывать невообразимую гамму чувств без особых усилий — просто у Юнги нет повода как такового и того самого желания почувствовать что-то, что вновь сможет вдохнуть в тебя жизнь, исключая музыку (потому что он живет ею и полностью себя может отдать только этой музе). Брюнет просто обожает приятную зеленую палитру природы загородом Сеула, чтобы отвлечься от навязчивой городской суеты, или во время поездки в родной Тэгу, в котором осталась небольшая доля его счастья в виде родителей, которые получают звонки лишь пару раз в месяц из-за плотного графика и желания забыться в своей профессии по самую голову. Мин Юнги боготворит морской бриз в июльский день и запах астр в парке через один квартал от его «скромной» квартиры; с удовольствием ездит на рыбалку с Джином, когда тот перестает жаловаться на то, что поставщики цветов вновь задерживаются именно в его цветочный магазин, а милый помощник (который неоднозначно заинтересовал его через несколько месяцев, но «хен, ты проебешься, если сейчас не позовешь его на свидание») в лице практически выпускника Сеульского университета чаще пропадет из-за гребанных долгов, но с милой улыбкой обещает работать хоть целые сутки через пару недель.       В общем, Мин Юнги просто настоящий фанат летнего периода (с начала июня и до конца августа), который любит всем сердцем, а таких вещей всего около пяти, вероятно. Уж в таком сомневаться не стоит.       Поэтому каждые девять месяцев он ждет, когда сможет вновь расслабиться под теплыми лучами летнего солнца, вальяжно находясь на раскладном кресле у моря или своем кожаном диване черного цвета, в одной руке удерживая бокал с красным сухим или тамблер* с крепким виски, привезенным братом или его супругой за границей из-за периодических командировок, а в другой — одна из книг, чаще находящихся в его деревянном стеллажном шкафу на большую часть стены за диваном, на который ушла наибольшая часть второй зарплаты. Просто кареглазому слишком нравится читать разнообразную литературу ещё с начальной школы — и это одно из его списка вещей, за которые он отдаст душу.       Что он не любит — это внезапные «сюрпризы» в виде приезда брата (хоть младший Мин в нем души не чает), у которого за пазухой всегда припрятано что-то, что заставит Юнги понервничать из-за дополнительных проблем. И нет, они не будут по типу «Юнги-я, у нас сломался робот-пылесос, можно я одолжу твой?» или «Юн, мы уезжаем в отпуск завтра, поэтому можешь приглядеть за нашими рыбками, пожалуйста?», или «Юнги, у нас сломалась мультиварка, а завтра приезжает Мина, поэтому не мог бы одолжить свою? Я и так знаю, что ты чаще питаешься полуфабрикатами». Нет, этого никогда не было и не будет, — насколько знает брюнет своего брата, — так что удовольствия от внезапных его появлений совершенно не возникает, а даже хоть повесь на дверь огромную табличку с «позвони и договорись со мной о встрече в моем плотно забитом графике (думаю, местечко через четыре месяца найду для тебя), вместо своих внезапных приходов, потому что, черт тебя возьми, я охуеть как занят, спасибо за понимание, Гумдже», что, на самом-то деле, пытался сделать Мин, чхая на своих соседей, ничего не вышло и не выйдет. Поэтому, лишь поэтому Юнги согласен переехать в студию компании, на которую он работает в желании основаться отдельно.       Так что в последний ноябрьский день мужчине остается только тяжко выдохнуть, чудом услышав из своей студии дверной-будь-он-проклят-я-обрежу-скоро-провода-к-нему-звонок, оповещающий о том, что вновь приехал Гумдже с какой-нибудь ебнутой просьбой или Бог знает чем ещё. Мин и так не выносит то, что его в последнее время стали чаще отвлекать, а ещё преддверии праздников (хоть до них и осталось около месяца, но брюнету исключительно плевать), из-за которых хочется удушить себя в небесном пледе, укутавшись в белоснежных простынях двуспальной кровати с закрытыми глазами и полудремой сквозь реальность. Юнги просто слишком любит спать и наичистейшую постель с до жути пушистым пледом, прямо как кот, нежась в объятиях любимых и мягчайших вещей с жестко-твердой натурой.       — Что на этот раз, хен? — потирая глаза от усталости из-за долго пребывания за компьютером, ведь «нет, музыкальные дорожки сами собой не будут сводиться, и нет, мне ещё надо работать над лирикой», Юнги параллельно без особой охоты открывал дверь.       И единственная улыбка, которая появляется на его губах, вероятно, раз в тысячу лет — или когда он видит свою семью (без учета часто появляющегося брата), так что не ври себе, Мин Юнги, — это при виде своего семилетнего племянника, обоготворяющего дядю не за «крутую» профессию, а просто за то, что он сам по себе крутой.       По крайней мере, так считает Джинхек, которого даже отец не старается переубедить, а уж тем более мать.       Поэтому побыть вместе им всегда было приятно, вопреки тому, что мужчину могли ждать часы работы из-за корректировки нескольких демоверсий и, возможно, заказа на стороне от одного из известных исполнителей Южной Кореи.       — Дядя Юнги!       — Джин-и! — радостно тянет Мин, тихо посмеиваясь от объятий мальчика с улыбкой, а следом без неё переводя взгляд на своего брата, — ну давай, я жду твоих рассказов.       — Почему сразу рассказов? Я не могу просто привезти своего сына увидеться с дядей? — мужчина с очевидной наигранностью удивляется, слегка смотря сверху-вниз из-за относительно незначительной разницы в росте с младшим братом. И будь Мин Юнги настолько придурком, возможно, он бы поверил в такие «сказки», но ему уже третий десяток** стукнул для таких сочинений на слабенькую тройку, если честно. — Ладно, не смотри на меня так: мурашки по спине пробегают. Делом в том, что Мина сейчас в командировке в Европе, сам знаешь, а мне надо будет уехать в Пусан на две недели, чтобы уладить дела с дочерней компании.       — И только из-за этого Джинхек будет со мной на эти две недели, как я понимаю, да? — скептически Мин приподнимает бровь, замечая огромный пакет с продуктами, вероятно, а также вещами племянника, укромно примостившегося за стенкой.       — Вообще, ещё помочь родителям Мины, а также присмотреть квартиру или частный сектор. — Располагая пакет со всем уже внутри квартиры брата, Гумдже потер шею и пожал плечами, — у неё отец риэлтор, уж он хорошо разбирается во всей недвижимости и может подсказать.       Ах, да, решительный переезд брата с его семьей. Не сказать, что Юнги не рад за них (особенно за себя), — наоборот, он сам прекрасно понимает, как суета Сеула давит периодически (даже в пригороде), — он, если честно, сам бы не прочь переехать куда-нибудь ещё тише, но исключительно из-за работы не имеет особого шанса, — поэтому не поддержать просто не может. Однако опечаливает лишь тот факт, что Джинхека придется видеть ещё реже, чем хотелось бы.       Если так подумать, то Мин мог бы выделять время для своего племянника — даже забирать его из садика пару лет назад или сейчас из школы, — но, кажется, что мужчина уже практически женился на своей работе и посвятил только ей всю свою любовь, время и, в целом, жизнь (не считая лета и ещё парочки незначительных вещей). Для Джина у него особенное выделено место, которое даже родители не смогут сместить, хоть как бы Юнги их не любил.       Просто ему не хватает чуть больше свободы на все, что должно иметь внимание кареглазого. Он старается. Честно. Но стараний мало — нужны труды, что уходят большую часть в музыку (и никто не имеет права его осуждать за это). Ведь Юнги делает то, что способно приносить ему счастье; Юнги создает то, что способно по-своему лечить и вдохновлять других на создание чего-то столь уникального, как миновская музыка; Юнги отдает всего себя через разнообразные биты и аккорды (даже на одном ненадоедливом повторе) и лирику, написанную не от руки, а от самого сердца.       И племянник прощает за то, что видит того редко, ведь сам дышит какой-то частью этой музыки (того, что дозволено для его возраста) и желает — в какие-то моменты мечтает — добиться в жизни подобных успехов. Стать эталоном для других.       — Черт с тобой, я всегда рад побыть с Джином, — брюнет вновь улыбнулся мальчику, взглянув на его довольное выражение лица, а следом обратив внимание к Гумдже, — и так долго, пока это не «Юнги-я, у меня сломалась машина, поэтому я одолжу твою, ладно? Ах да, если можешь, то взгляни на неё со своим знакомым, вроде со свечами зажигания проблема».       — Да брось, это было-то всего пару раз.       — За прошлый месяц, хен. И не только со свечами зажигания, — не дав отмахнуться старшему брату, Юнги «случайно» скрипнул зубами от отвратительных воспоминаний месячной давности, ведь им потом пришлось объездить половину Сеула, так ещё закупаться резиной на зиму и будущий запас. Вопрос: сколько же это отняло времени у Мина? Достаточно много, чтобы сейчас в спешке пытаться доделать последние две демоверсии подряд.       На заметку: Юнги пиздец как ненавидит торопиться в создании шедевров (даже если они не будут исполнены его персоной).       Мужчина лишь неловко улыбается, пока Мин берет пакет и относит его на кухню, чтобы разобрать и дать попрощаться Джинхеку с отцом. Уж видеть ещё больше нежностей ему не хватало в жизни, от чего периодически сжирает… тоска? Обозвал бы так Юнги, но сам-то в подкорке мозга прекрасно понимает, что обычное одиночество, так знакомое тем, у кого нет особо времени на других, хоть они и стараются посвятить часть себя именно им — любимым, что окружают тебя.       Но брюнета чаще всего окружает студийная комната, аппаратура и литры американо, купленного в лучшей кофейне (по его мнению) через пару кварталов от его квартиры. Его друзья заняты либо своей личной жизнью (насколько это возможно, особенно Сокджин-хен, чуть ли не пускающий слюну на бедного паренька из университета в другой части Сеула от цветочного магазина «Kim & Flowers»), либо работой со стопроцентными выходными, на которых пытаются вытащить того же Мина в излюбленный бар, чтобы отвлечь и дать расслабиться. Но соджу не даст мозгу выдохнуться, как и после пулькоги*** в соседнем ресторане, несмотря на их аппетитность и привлекательность в выходные дни (у тех, у кого они есть — Мин Юнги для себя до сих пор исключение). Да и, по правде говоря, у него все ещё есть целый барный стеллаж на кухне, в котором покоятся самые разнообразные напитки, чтобы скрасить свой любой вечер — или напиться до головных болей, когда наконец-то ему выделяют заслуженный отпуск. И кареглазому несказанно везет, что ожидается наконец-то месячный отпуск, но, черт подери, именно завтра (после отправленных вариантов готовых песен), так ещё и Джинхек, которому он должен преподносить положительный пример.       Придется повременить две недели, Мин Юнги.       Поэтому после трогательных прощаний отца и сына, мужчина закрывает дверь под частично радостные вопли (все же мальчику грустно, что его родители в последнее время чаще в разъездах по делам, как и любому другому ребенку его возраста) и поднимает Джина, который буквально летит на кухню в руках дяди, пытающегося поднять настроение племяннику. А предложение «сделать бельгийские вафли с парой шариков мятно-шоколадного мороженого и карамелью» сразу отвлекает от грусти, заставляя от души засмеяться Джинхека, а Мина доставать нужные ингредиенты с кухонной утварью. Просто мальчишка не может жить без сладкого, как и отказаться от него. Мини-факт: Юнги тоже тот ещё сладкоежка, который предпочитает это хранить в тайне, — просто слабость его жизни, чем излюблено, но лишь периодически пользуются друзья, покупая миндальные круассаны со сливочным кремом и макарунами с клубникой ради какой-то определенной цели.       Что остается удивительным для Юнги, так это до сих пор непонимание, как он оказался в детском парке неподалеку от дома, наблюдая за тем, как его племянник весело лепил снеговика с одним из других мальчишек. Не то чтобы он находился в прострации или был пьян от яблочного сока — вовсе нет, но точно не понимал, как согласился на эту вечернюю прогулку со своим племянником после вкусного ужина, сидя теперь на лавочке неподалеку, теплее кутаясь в пальто и поправляя шарф на шее.       Мин Юнги просто люто ненавидит зиму. И, казалось бы, что могло такого сделать ему один из сезонов года? Ничего. Но постоянная прохлада до нулевой температуры, редкий снег (особенно в Сеуле, если не в середине декабря ровным небольшим покрытием поверх асфальта и дорог с крышами домов) и кругом сплошной серый и белоснежный цвета с разноцветными огнями в темное время суток именно вблизи праздников.       Не понимает он и Рождество с Новым годом, которые, казалось бы, особы не выделялись, не считая разнообразие колоров и очередной сбор в кругу семьи, обмениваясь подарками или — проще — вещами, купленными чаще всего в недорогих универмагах по скидочной цене в преддверии праздников. Будто кто-то серьезно раздумывает над тем, что подарить другому (хоть близкому, хоть нет) человеку. Мин Юнги исключительно не думает, а уж тем более практически не дарит, исключая, конечно же, моменты, когда он попадает чудесным образом к своему брату или семье, обязательным долгом даря какой-нибудь невероятный набор лего или набор гоночных машин Джинхеку, а порой и сказки, которые слишком любит мелкий (опять-таки, из-за дяди, умеющего пересказывать часть из своего детства и помнящего, как мама или брат читали ему); родителям какую-нибудь новенькую посудомойку или что-нибудь из наборов домой (и даже если родители не просят, он прекрасно знает, что им нужнее); подарочные сертификаты, свитера, скидка в автомастерскую или какой-нибудь конверт с деньгами Гумдже с Миной, так как он просто понятия не имеет, чем можно удивить этих двоих; а в конце обязательно остаются друзья, которым, если честно, мужчина вообще не знает, что дарить — хоть брелок самодельный, потому что думать над такими вещами у него просто нет времени.       «О, Юнги-я, спасибо тебе за набор практически идентичных ножей с прошлого подарка, но я, правда, рад!»       С толикой иронии смеется Сокджин, слегка тыкая в подарочную упаковку и складывая все в пакет, где был ещё припрятан подарок для его университетского паренька.       «Блять…»       Брюнет хмурится и закатывает глаза, не довольствуясь итогом, но и не замечая разочарования со стороны друга, который прекрасно понимает положение того, а также продолжает о чем-то рассказывать Намджуну.       Мин Юнги действительно не умеет дарить верные подарки, да и в принципе выбирать их.       А это одна из причин, почему он так ненавидит зиму.       Так что сейчас ему остается сидеть в спокойствии, наблюдая за своим племянником и проклиная вечернюю прохладу, проникающую сквозь небольшие открытые участки кожи.       — Дядя Юнги, пошли с нами лепить большого снеговика! — зовет его радостно мальчик, махая рукой, тем самым созывая к себе и, по всей видимости, новоиспеченному знакомому или другу — хер его знает, как это работает в детском возрасте.       Но тот факт, что даже просто отделиться от такого времяпрепровождения не удалось, все же остается, а отказать своему племяннику он категорически не может — уж чересчур тот занимает место в сердце сурового продюсера для других и некогда рэпера для самого себя и друзей с некоторыми знакомыми.       Именно поэтому мужчина поднимается с насиженного и немного нагретого места (насколько это возможно), направляясь к детям, чтобы следом — на удивление Мина — провести весело вместе с ними время, забывая на пару часов о том, что дома ждут все ещё две демоверсии, за которыми брюнет точно будет сидеть всю ночь после того, как уложит довольного и счастливого Джинхека спать в гостевой комнате.

***

      Чего уж точно не мог ожидать Юнги, так это то, что через пару дней Джин сможет свалиться с воспалительной температурой и слабым кашлем, отказываясь от легкого супа на основе говяжьего бульона, а также теплого молока с медом.       Конечно, Юнги, ты не мог этого ожидать, ведь собственных детей у тебя никогда не было, чтобы знать. Хотя, если честно, он и сам не понимает, чем думал, когда после того сладкого ужина с мороженым практически сразу пошел гулять с мальчиком.       Точнее, почему он не подумал над этим — тот вопрос, который продолжает навязчиво крутиться в подсознании Мина, впопыхах ищущего нужный номер телефона, чтобы следом набрать, вероятно, около сотни сообщений с одной лишь пометкой «SOS».       «Что случилось, Юнги-хен?»       И благослови вся нечисть, все Божество, все, что возможно в сверхъестественном мире за то, что Намджун хоть и тот ещё растяпа, но отвечать на сообщения в любом время может почти что сразу.       «Джун, твою налево, Джинхек заболел. Я без понятия, что делать».       «Неужели ты не додумался позвонить детскому педиатру?!»       Но будь он проклят, Юнги бы с удовольствием сейчас врезал по лицу друга за неуместный сарказм с так бесящим смайликом в виде удивления в конце.       «Прекращай шутить, клоун, пока я сквозь экран тебя не похоронил. Ты сам прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. И, опережая твой наверняка возникший вопрос в дохуя умных мозгах, нет, я не знаю, куда обратиться, так как ни Гумдже, ни Мина не ответят сейчас».       «Ладно-ладно, Мин-я-испепелю-тебя-лишь-взглядом-Юнги. Я тебе сейчас скину рабочий номер моего друга- детского педиатра, который сможет принять в срочном порядке».       «Однако знай, что это может стоить дополнительную плату?»       «Да-да, скидывай уже».       Мину, если честно, вообще плевать, сколько платить, когда от этого зависит состояние бедного Джина, заболевшего именно по вине бестолкового Юнги. Серьезно, мелкий его считает самым лучшим? Что ж, да, потому что такая мелочь уж точно не испортит впечатление о мужчине, тем более ребенок сам понимает, что дяде от этого легче не будет, а его переживание продолжит биться через край до выздоровления.       Как только он замечает скинутый номер в новом сообщении, то сразу набирает его, нервно шагая вперед-назад в гостиной, пока мальчик, сидя на диване с пледом на плечах, читал про себя одну из сказок и косым взглядом поглядывал на мужчину, чтобы убедиться: он сам-то в порядке или сляжет с лихорадкой.       Уж Мин Джинхека свое состояние так не пугало, как бедного дядю.       — Да? Доктор Чон, детский педиатр, вас слушает, — доносится по ту сторону телефона до уха Юнги приятный мужской голос. И, черт его возьми, все детские педиатры обладают таким томным и притягательным голосом, как этот? Будь проклята гейская натура Мина или блядский Ким Намджун, который любит шуточно поиздеваться над старшим другом.       — Э-э… да-да, эм, — неужели это тот самый Мин Юнги — суровый продюсер и малоизвестный (практически никому, кроме близких) рэпер, который для себя пишет тексты о том, что может языком до Гонконга довести (да и друзья с этим уж точно не сомневаются), искусно им владея, а сейчас запинается из-за… какого-то там врача для Джинхека?! Пиздец, Мин Юнги, сбавьте обороты. — Здравствуйте, доктор Чон. Я Мин Юнги, и у меня заболевший мальчик, а мой друг посоветовал именно вас.       — Так, значит, у вас заболевший ребенок? — удивительно, но мужчина способен ответить самой обычной банальностью в виде «ага», мысленно раза три себе уж точно дав пощечину. — А что именно у него? Температура высокая?       — Воспалительная. — Немногословно отвечает Юнги, второй рукой потирая свой лоб и — возможно, ему кажется из-за одурительного голоса по ту сторону, — слыша тихий смешок мелкого; он даже невзначай успевает подумать, что таким голосом надо зарабатывать в какой-нибудь организации секса по телефону (и брюнет совсем бы не удивился, если бы этот врач подрабатывал в свободное время таким видом деятельности), а себя уже зачислить в постоянные клиенты именно этого оператора. «Стоп, какого нахуй я сейчас думаю об этом», — отчитывает собственный голос продюсера, который краем уха улавливает лишь неразборчивый конец предложения педиатра Чона. — Извините, я отвлекся, не могли бы вы повторить предложение?       И Мин слышит слабый и непринужденный смех этого самого доктора, который, по всей видимости, впервые сталкивается с таким идиотом.       Юнги, ей-богу, готов прямо сейчас кончить, как позорный четырнадцатилетний мальчишка, постигающий половое созревание. Пиздец, какой же это позор; у него и впрямь недостаток в сексуальной жизни, раз появилось теперь желание подрочить в ванной комнате, воспроизводя этот бархатный голос в подсознании.       — Я сказал, что советую вам привезти мальчика в больницу на осмотр, — произносит врач, отчетливо что-то печатая в компьютере из-за характерного звука клавиш, — я могу вас принять через полчаса, если же состояние за это время ухудшится, то раньше, главное — имейте рядом жаропонижающее. Адрес больницы отправлю в смс-сообщении.       — Хорошо, спасибо, доктор Чон, — беззвучно выдыхая, Мин взглянул на племянника, рукой указывая ему идти в комнату и собираться, на что тот кивнул и мигом вскочил.       — До встречи, мистер Мин, — и Юнги, клянясь Богу, точно уверен, что врач на той стороне мог ему улыбнуться.       Или у мужчины явно поехала крыша окончательно.       Однако мужчина сохраняет этот контакт сперва как «секс по телефону с педиатром Чоном», а после, все же одумавшись, так как шестеренки вновь пришли в норму после нескольких минут замыканий, он резво изменил на «рабочий номер детского педиатра Чона» и все же ударил себя по щеке, чтобы полностью отрезвиться. Это определенно что-то лучше, чем крепкий виски или вино тридцатилетней выдержки.       Собирается так же быстро, проверяя, чтобы все было выключено, не забывая прихватить полис Джинхека с ключами от машины и убедиться, что тот тепло одет. До больницы, как оказывается, придется ехать минут пятнадцать уж точно, учитывая периодические пробки в будние дни, но, вероятно, оно того стоит (и нет, не из-за врача, как может показаться, все-таки Мин сперва думает головой за племянника, а после членом за мужчину), так как само отделение оказывается достаточно престижным и, по всей видимости, обновленным с недавним ремонтом.       Если честно, до самой больницы Мин невольно размышлял: откуда его друг знает этого педиатра? Тем более что, по его заявлению, они друзья. Нет, брюнет прекрасно знал: Ким Намджун — тот самый человек, у которого не только Сеул, но и вся Южная Корея может быть в кругах знакомых и друзей, а телефон разрываться от миллионных контактов. Его и назвать самым умным мозгом Кореи не стыдно, зная обширность познаний и того, как Намджун может выступать в качестве неклассифицированного психолога для самых близких, а также невероятным музыкантом и продюсером, способным покорить весь мир. Уж Мин Юнги ему в этом помогает, познакомившись именно в той компании, на которую работает уже несколько лет.       За такими думами он действительно не замечает, как добирается до нужного здания, вскоре глуша двигатель и выходя из машины. Отстегивает мальчика на заднем сидении, помогая ему вылезти и поднять на руки, блокируя транспорт. А то, как быстро оказывается в просторном холле больницы, чувствуя тот самый неприятный запах антисептика, так ещё с привычной смесью самых разнообразных больничных ароматов, совсем не придает значение. Просто нужно убедиться, что с Джинхеком все будет в порядке.       То, что проходит порядком действительно около получаса, — Мин вообще ощущает себя так, словно находится в отключке, заходя в небольшой кабинет, на двери которого четко, крупно, но аккуратно было написано «149, доктор Чон, детский педиатр». Он лишь каким-то хуем молится, чтобы ожидания в враче были оправданы? Неужто никто бы не поверил, что Юнги не представлял у себя в голове образ врача? Да быть такого не может — даже сам кареглазый в этом уверен, вновь вспоминая мимолетные картинки с шоколадным цветом волос укороченной стрижки, белоснежной кожей без единого недостатка, а также белый халат поверх такого же цвета накрахмаленной рубашки. Но он совсем не ожидал, что будет другое: что-то лучше и (намного) привлекательней. Сексуальней.       Мин Юнги определенно нужна разрядка поздней ночью.       Ведь он не ожидал увидеть мужчину со слегка волнистыми волосами цвета горького шоколада, которые пиздец до какой жути выглядели мягкими, будто настоящий шелк; нежные карие глаза и миловидную улыбку сперва мальчику, а после (в знак приветствия) мужчине; легкого бледно-карамельного цвета кожу с мелкими царапинами на руках, что даже они привлекали до безумия и гармонично дополняли общий образ врача; а медицинский халат с символикой больницы и бейджиком «доктор Чон», прикрепленным на кармашек, просто заставляли мозг продюсера плыть в каком-то своем течении — в том, что он испытывал несколько лет назад в родном Тэгу, увлекшись симпатичным баристой в кафе неподалеку от центра. Особенно, кажется, он решил проклянуть черную рубашку под халатом, у которой первые пару пуговиц были расстегнуты из-за обычной жары в самом помещении, «а не потому, что у него есть мысль тебя совратить, Мин Юнги, хватит так эгоистично думать в сторону своей персоны».       Если Мин Юнги кончит сейчас из-за этого, то он явно не почувствует стыда за то, что выглядит как четырнадцатилетний подросток.       Более того, невозможно такое; такое, чтобы настолько невероятные мужчины были долбанными детскими педиатрами, а не работали в какой-нибудь модельной компании в самом блядском Нью-Йорке (куда уж там Сеул). Будь проклят этот свет, Мин Юнги готов продать свою душу ради того, чтобы видеться с этим человеком чаще — желательно постоянно, — а Джинхека забрать у себя жить. И да, это эгоистично выглядит, но помимо плотских утех и явной симпатии, мужчине действительно нравится проводить время со своим племянником, который ничуть не докучает. К тому же, именно ему он обязан всем за встречу с этим врачом («и пошел ты нахуй, Намджун, со своими шуточками»).       — Доктор Чон, здравствуйте, — немного поклонившись в знак уважения, кареглазый уселся на стул рядом со столом мужчины не намного младше его, следом усаживая на колени Джина.       — Рад встретиться, мистер Мин. А ты… — Чон чуть шире улыбнулся мальчику, заставив сердце продюсера совершить очевидный кульбит, и достал свой стетоскоп, располагая его на чуть массивной шее с парой родинок. О Боже.       — Мин Джинхек, доктор Чон! — прокашлявшись, добродушно ответил мальчик и взаимно улыбнулся мужчине.       — Джинхек, значит, — Хосок прикусил губу и взглянул на полис, нахмурив взгляд, — скажи, Джин-и, а почему папа не взял твою медкнижку?       — О нет, — удерживая одной рукой кареглазого, второй активно замахал брюнет, прежде сдув с глаз спавшую прядь волос, — я не его отец. Он мой племянник. Мой старший брат — его отец, который попросил две недели приютить этого сорванца у себя, — Мин слегка потрепал щечку мальчика, на что тот слабо хихикнул, — и, не ожидая подобного, не привез мне медкнижку.       — Воу, извините меня, — темноволосый неловко посмеялся со своей глупой ошибки, быстро что-то забивая в компьютере, — тогда это многое объясняет… особенно, почему вы так неуверенно разговаривали со мной по телефону.       Ещё бы. «А ещё у меня совершенно случайно стояк почти не появился из-за вашего голоса при семилетнем племяннике, так что да: ещё бы».       Юнги вновь готов врезать себе нехилую пощечину да помощнее.       — Что ж, Джин-и, давай осмотрим тебя? — вновь вернул радушное выражение лица Чон, взяв маленький фонарик и немым жестом прося, чтобы мальчик открыл рот. Следующее, что особенно заставило продрогнуть бедного мужчину, так это случайно соприкосновение теплых и мягких подушечек пальцев врача с его оледенелой рукой, чтобы приблизить ребенка ближе и послушать его.       Мин Юнги определенно нуждается в сердечной терапии, чтобы не откинуться с инфарктом из-за одного малознакомого врача, которого он вряд ли увидит ещё раз. А хотелось бы, но это же долбоебизм — звать только что познакомившегося человека, тем более детского педиатра на свидание, даже сомневаясь в том, что он гей.       «Забудь, это невъебенно тупо».       — Как вы заболеть-то умудрились? Не поймите меня неправильно, но узнавать причины от пациентов достаточно интересно, — слабо посмеивается мужчина, ища в экране монитора какие-то данные.       — Пару дней назад поели мороженого, видимо, оделись не столь тепло и пошли гулять в жуткую морозную погоду. — Не замечая для себя, произносит на одном дыхании Юнги, поправляя на племяннике свитер и с ухмылкой продолжая: — терпеть не могу такую погоду. С ней так легко заболеть, доктор Чон.       — Согласен, — брюнет приподнимает уголки губ в радости оттого, что нашел нужные данные, следом же забивая в них всю информацию, которую собрал буквально пару минут назад за незначительный осмотр ребенка. — Но я очень люблю морозный воздух после рабочего дня. Он так освежает и даже придает сил порой?       Блять?       Кажется, Мин Юнги отказывается поверить в то, что такой солнечный и волшебный мужчина, так напоминающий его дорогое лето, способен любить эти неприятные, заставляющие продрогнуть всем телом, холода. Боже упаси.       — Какая у него температура? — заканчивая что-то печатать, мимолетно бросает взгляд на Мина врач, не убирая рук от клавиатуры. Услышав относительно скромное «тридцать семь и пять», Чон полностью перестает нажимать на клавиши клавиатуры, начиная печатать справку. — Что ж, ничего особо серьезного нет: кашель у него влажный, горло немного красное, заложенности нет, как понимаю. Дыхание, в целом, в порядке. Все нужные препараты и дозы я выписал вам в справке, дату следующего приема тоже указал, так что надеюсь, что в следующий раз мы встретимся уже полностью здоровыми, — слегка щелкнув пальцами по носику Джинхека, Чон поставил печать на справке и отдал мужчине, с трудом пытающегося не зациклить внимание на жилистой руке.       Боже сохрани.       — Большое спасибо, доктор Чон! — воскликнул мальчик, ощущая легкое и приятное трепание волос на макушке от врача, и вскочил с колен дяди, дожидаясь его.       — Да, спасибо, доктор Чон, — Мин поднялся и, предварительно взяв справку, поклонился, замечая мимолетное подмигивание в его сторону, как кажется.       Блять.       — До встречи, мистер Мин.       Уж чего Мин Юнги не ожидает получить в этот же день, так это столь удивительную детскую проницательность в виде: «Дядя Юнги, тебе ведь понравился доктор Чон, правда? Он такой же крутой, как ты!»       Он готов поклясться, что покраснел из-за идиотской погоды. И только из-за неё.       «Кажется, я проклят теперь им».

***

      «Да, Намджун, я снова везу его в больницу, и твое сообщение как раз вовремя».       Мин закатывает глаза, ожидая, когда эта чертова пробка рассосется, ведь теперь бедный Джин весь чешется в аллергической реакции, стараясь унять надоедливый зуд и порой пересилить себя, чтобы не чесаться.       Кто ж знал, что у него есть аллергия на мандарины? И, видимо, все цитрусовые продукты, о чем мужчина, по правде, не знал, ведь и навещал мелкого редко, да и чаще купленные угощения или подарки перебирала Мина или Гумдже, что, собственно, тоже не знал продюсер.       Кажется, Мин Юнги самый худший дядя в мире.       «Небось, рад встретиться с моим другом?»       «Пиздец ты проницательный. Я буду рад, если с Джинхеком будет все в порядке, иначе не прощу себя, а следом меня убьет собственный брат, Намджун, поэтому имей уважение и заткнись со своими шуточками».       «…да, я ещё рад встретиться с доктором Чоном».       Мин Юнги жутко ненавидит себя, ведь с последней встречи прошло чуть больше недели, а справку о выздоровлении он получал у другого педиатра, так как доктор Чон был в это время на срочном вызове у какого-то другого ребенка и принять у себя не мог. Не то чтобы продюсер мечтал об этой самой встрече, чтобы собрать всю мужскую волю в кулаки и осмелиться спросить его «вы гей, доктор Чон?» («Охуеть, как это тупо, прекращай, Юнги», — все ещё поддевает собственное подсознание, раз двести уже мысленно набив лицо до невидимых гематом и разбитых брови и губы), надеясь лишь на одно никчёмное «да» в счастливом случае, либо же прощания с «надеюсь, мы никогда больше не встретимся» в печальном исходе. Однако все же о таком он периодически задумывался.       К слову, Юнги убедился, что не все детские педиатры настолько сногсшибательны, вызывая часовые стояки и невероятную разрядку после славной дрочки. Да, брюнет знает, что в какой-то мере противен, продолжая дрочить на всплывающие образы детского врача, но поделать с этим ничего не может, пока не получит хоть какой-то явный намек на то, что у него есть шанс (или все-таки нет?).       Объективно, нормальный шанс на отношения (которые так же, как и работа, займут свое время, но ради этого он готов не спать ночами ради музыки и отдавать всего себя в дневное время суток этому мужчине).       «О-хо-хо, кто бы сомневался, не так ли? Что будешь делать, хен?»       «Не вздумай использовать свои по-настоящему тупые ходы».       «Ну, если бы ты мне помог больше, ведь он твой друг, то все было бы иначе, но так пошел нахуй, Намджун».       «Если он ответит или посмеется на мой подкат, то я на сто и один процент буду уверен, что гей».       «О святой, почему бы тебе просто не пообщаться с ним вне рабочей зоны?»       («Потому что иди нахуй, Намджун, со своими недалекими любовными советами. И так ничего не рассказываешь о нем».)       «Ясно, ты решил меня игнорировать, Юнги-хен? Ладно, желаю тебе удачи, расскажи хоть потом, как опозорился».       Будь ты проклят, Ким, со своими тупыми, выводящими из себя смайликами в конце. Особенно с ебучим смеющимся смайликом, который выбешивает больше всех остальных.       И нет, честно, Юнги теперь определенно не уверен в своем подкате — таким способом в проверке ориентации и возможной заинтересованности со стороны врача, — ведь если у Чона уже кто-нибудь есть, то пропади оно все пропадом — это будет самым постыдным моментом за тридцать лет жизни Мина. Но и обвинить его нельзя в таком, потому что кто ещё может быть виноватым в интересе и влюбленности в этого невообразимого детского педиатра, одним лишь взглядом заставляя ощутить себя так, будто он тонет в зыбучих песках. Правильно, только доктор Чон со своим выигрышем в лотерее генетики.       Да и сейчас он лишь огорчен в Намджуне, от которого невозможно было получить поддержку. А Мин, честно, не ожидал её, но надеялся услышать адекватные слова.       Бог с ним, будь что будет.       — Святая дева Мария, что на этот раз случилось? — сменяя улыбку на обеспокоенный взгляд, Чон сразу стал осматривать мальчика, усадив его на рядом стоящую кушетку.       — Аллергия на цитрус, по всей видимости, — неловко потирает рукой шею брюнет, продолжая с настоящим сожалением смотреть на племянника, который ещё дома сказал ему, что все в порядке. По сути, Джинхек считал это своей виной, так как не предупредил дядю о том, что цитрусовые ему теперь запрещают есть с недавнего времени. Гумдже тоже можно в такой оплошности обвинить, но Юнги ещё успеет высказаться, да и выслушать от старшего брата все, до чего младший Мин не додумался сделать.       — У него раньше такое было? — заканчивая осмотр, Чон сразу же уселся за свое рабочее место, находя нужные данные и печатая что-то дополнительно.       — Насколько я помню, то нет. Это недавно так, по его словам, — усаживая вновь мальчика на свои колени, кареглазый шепотом попросил потерпеть и не чесаться, иначе ещё хуже будет.       На удивление, Мин даже не успевает подумать о том, насколько привлекательным выглядит темноволосый, когда начинает ещё больше беспокоиться о своих маленьких пациентах, усердно что-то вбивая в справке данных.       Ой, кажется, теперь у него есть на это время, Господи.       — Ну, в этом ничего страшного нет. Хорошо, что без явного отека и сильного выражения, — врач вновь возвращает настоящую радость на лицо, мимолетно взглянув на них, — что конкретно из цитрусовых съел Джинхек?       — Мандарины, черт их возьми. Худшая была идея, — тяжко вздыхает Мин, покачивая головой, пока доктор Чон с искренним удивлением приподнимает брови и мимолетно поправляет нежно-бежевый свитер, оттягивая слегка его в сторону в районе горла. И в такой очередной момент Юнги, кажется, вновь настает полный пиздец, а шестеренки мозга останавливают свою работу, в подкорке заставляя вспомнить все, что хотелось бы и нет сейчас.       — Правда? Жалко, я слишком люблю мандарины. А ты, Джинхек, как я понимаю, вопреки своей аллергии, о которой твой дядя не осведомлен, тоже не прочь полакомиться? — слегка хитро улыбается мужчина, подмигивая на этот раз мальчишке, который смущенно из-за такой упомянутой мелочи отвечает положительно.       Блять?       Уж такого очередного проеба брюнет в своей жизни точно не ожидал, понимая, что именно этот человек перед ним — загадка всего человечества, если не лично Мин Юнги, а его вкусы настолько противоречат любимым вещам продюсера, что невольно хочется свести все возможные попытки уже на нет. Ведь не могут настолько разные люди найти язык, не так ли? Уж тем более быть вместе, но обычно говорят, что противоположности притягиваются. Что если так?       — Доктор Чон, с последней встречи у вас такая сверкающая улыбка сегодня, что я чуть ли не ослеп практически. — Нет. Нет. Нет, нет, нет, он серьезно это сказал? Блять. Юнги, кажется, теперь это твой конец с самым печальным исходом под тихое хихиканье Джина, терпеливо сидящего на коленях.       — Правда? Спасибо, я недавно сделал отбеливание зубов, — смеется громче Чон, чем мальчик, наблюдая за непонятной смесью из разных эмоций на лице мужчины. Либо его сейчас охуеть как разыграли, либо доктор Чон охуеть какой гей для Мин Юнги. Видимо, чтобы вывести из небольшой ступора, кареглазый стал печатать очередную бумажку и щелкнул пальцами перед лицом того: — мистер Мин, все хорошо? Мне, правда, приятно получить от вас комплимент.       — Э-э…       — Дядя Юнги, позови ты уже, наконец, доктора Чона на свидание, — закатывая глаза от до нелепого неловкого мычания, Джинхек взглянул через плечо на мужчину, покрасневшего ещё хуже, чем можно было ожидать. Без удивления, врач так же покрылся нежным румянцем, гармонично сочетающимся с теплым тоном кожи, а также стал смущенно улыбаться, достав дополнительный листок, что-то чиркая на нем ручкой.       — Видимо, ваш племянник смелее вас, Юнги, — из-под ресниц взглянул мужчина на еле отошедшего продюсера, что продолжил тихо сидеть и про себя благодарить, что у него такой смышленый племянник (намного лучше своего отца). — Так что, пожалуйста, проявите и вы такую же смелость, — протягивает он два листа, на одном из которых был написан личный номер детского врача с рядом «Хосок. И я бисексуал» и миловидным солнышком, а на другом нужные препараты с прикрепленным дополнительным направлением к ещё одному врачу.       Мин Юнги до сих пор не понимает: снится ему такое или происходит наяву, но дозвон прямо при враче совершает, чтобы убедиться в правдивости. А после с довольной ухмылкой наблюдая, как тот достает свой телефон и смахивает звонок на «принять» с приятным «Встретимся в следующий раз, надеюсь, вне рабочей атмосферы. А также советую напоследок заглянуть к дерматологу».       Кажется, это самая большая в жизни Мин Юнги победа.

***

      Сидя в своей студии и перебирая клавишами синтезатора, Юнги вспоминал ту лучистую улыбку, обволакивающую все его тело в летнем тепле средь снежного декабря, которую видел пару дней назад на их свидании.       «Хосок? Привет. Я бы хотел узнать, что ты делаешь двадцатого декабря?»       «Отмечаю свой первый день отпуска и полностью отдаюсь тебе на растерзание, если ты хочешь позвать меня на свидание».       Мин Юнги никогда в своей жизни ещё не встречал таких людей, как Чон Хосок, которые одним лишь своим присутствием способны воплотить все желания в реальность или создать иллюзию того, что это действительно возможно — даже достичь мать его луну, лишь протянув к ней руку; поверить, что можешь что-то взять в руки и сделать навсегда своим, лишь продолжая беречь и старательно ухаживать за тем, что теперь является навечно твоим. Мин Юнги никогда не верил в то, что похоже лишь на сказочный вымысел, преподносимый для детей как раз таки возраста Джинхека, уехавшего практически неделю назад с отцом домой, или даже младше. Он и понятия не имел о том, что настолько потрясающий человек во всех смыслах этого слова способен ожить приевшееся в душе и осевшее в легких цветочной пыльцой и теплым морским бризом. Ведь такое уму человеческому точно непостижимо, а учены вряд ли смогут что-либо доказать или опровергнуть, когда есть живой пример в виде Чон Хосока — детского педиатра, что мило улыбается каждому от души и желает приятного дня. Просто Чон Хосок, что дал шанс для Мин Юнги, а второму лишь бы его не проебать.       По правде, мужчина никогда раньше не размышлял над зимними праздниками, потому что для него они были все столь однотипны и совсем не выделялись, но именно после знакомства с этим человеком и отъезда племянника, он осознает, что… невольно ощущает себя опустошенным? Так, что хочется выть от тоски и сочинять слишком продирающую душу музыку с грустным мотивом. Черт возьми, его настигало такое состояние, но оно не имело столь серьезный эффект с неприятным осадком где-то в глубине мышечного органа, бьющегося на лад клавиш синтезатора, создавая новую мелодию или стараясь подстроиться под тон той, чтобы они слушали в кафе недалеко от центрального парка.       «Почему ты решил стать детским педиатром?»       «Мне нравилась мысль о том, что я могу хоть как-нибудь помогать людям и быть полезным. А также моя старшая сестра часто болела до подросткового возраста, поэтому я старался что-то сделать, чтобы маме было легче, а также Давон поскорее поправилась. Любовь к медицине привилась с возрастом, так что теперь я уже второй год работаю детским педиатром».       Хосок искренне улыбается, отпивая имбирно-пряничный латте и поедая черничный маффин с шариком мятно-шоколадного мороженого. А Мин Юнги, кажется, определяет для себя в этот момент, что мужчина, сидящий перед ним в по-домашнему уютном кафе (со всей это разноцветной мишурой и украшенной разной рождественской атрибутикой елкой в противоположной стороне стены, чтобы она была заметна сквозь обширную витрину заведения) в светло-зеленом, слегка растянутом свитере и немного взъерошенными волосами, является его судьбой на всю оставшуюся жизнь, будь он проклят.       Хосок просто тот, кто может получить все на этом чертовом свете, лишь бросив томный и заинтригованный взгляд, который приходится скрывать в рабочее время, потому что таким маленьких пациентов не удивишь, а срок за вероятное соблазнение точно получишь (хоть в целях самого Чона никогда этого не было; появилось лишь с Юнги для самого Юнги).       Хосок — то, что нужно иметь каждому, чтобы быть счастливым, даже если он не будет самым идеальным в чьем-то личном списке. Он станет идеальным для вас, никак не изменившись, а лишь заставив поверить чуточку больше, чем вы, возможно, способны уже.       Мин Юнги с легким выдохов отодвигается от синтезатора, переключая свое внимание на компьютер, чтобы следом найти ту самую песню, что затронула душу Хосока ещё год назад и никак не отпускала до сих пор; мужчина просто, вероятно, подсел на неё тоже, хоть обычно он такое редко слушал, особенно в рождественском стиле, ведь это были его самые наименее любимые песни в большом списке, составленных чуть ли не в алфавитном порядке песен.       It's been a long year       The toughest of my life so far       «О Боже, это одна из моих любимых песен! Я часто её слушал, когда мне было не по себе по каким-то мелочам. Даже не знаю, кажется, я переставал ощущать себя так, словно один в своем мире, и рядом есть тот, кто поймет мое состояние».       Чон даже не замечает, как мимолетно это произносит, лишь обращая внимание на пару удивленных карих глаз, что продолжали смотреть на него, не моргая. Он тихо ойкает и прикрывает рот, посмеиваясь от всей нелепости ситуации.       'Cause if I didn't have you       When the snow is fallin'       On that winter mornin'       I'd have Christmas blues       «Извини, я порой настолько увлекаюсь, что начинаю практически скороговоркой произносить все предложения. Это дурная привычка».       Yeah, don't want mistletoes       If I'm not there to hold you close (Hold me close)       «Это мило».       («Ты милый».)       Лишь отвечает брюнет, поправляя рукой волосы и замечая застывшую на губах младшего скромную улыбку, которую он постарался скрыть за стаканом латте, из-под ресниц наблюдая за Мином, что черкнул в своей записной книжке несколько предложений для будущей лирики.       I'll take you down by the tree       'Cause all I want is you and me       А сейчас, пробегаясь взглядом по двухдневным записям, Юнги точно понял, что испытывает самую что ни на есть настоящую грусть, ведь именно это Рождество ему точно хочется отметить. И определенно с Хосоком, если тот не уедет на праздники к родным в Кванджу, чтобы дружно отметить с теми, кого действительно любит.       If I didn't have you       When everyone's unwrappin'       No matter what I open       I'd have Christmas blues       Юнги сам бы поехал отмечать с семьей, но почему-то покидать Чона, что даже не находится рядом с ним, совершенно не хочется. Будто от этого зависит жизнь обоих, — или как привычно с толикой эгоизма и сарказма думает Мин: это зависит от его жизненно-необходимого кислорода в легких, заполненных цветочной пылью и редкими снежинками от февральского мужчины с ещё более кудрявыми волосами после слабой вьюги и освежающего мороза.       «Хен, прости, если отвлекаю, но я бы хотел узнать о твоих планах на Рождество. Не хочешь его отметить со мной?»       Брюнет определенно никуда бы не уехал, впервые столь счастливо деснами улыбаясь и печатая то самое «С большим желанием».       Мин Юнги просто бесповоротно влюбился в того, с кем познакомился немного больше двух недель назад. И ничуть не жалеет об этом.

***

      Сказать, что украсить его квартиру помогали Сокджин с Намджуном, — ничего не сказать, потому что у самого брюнета, вероятно, отроду не было никаких рождественских и новогодних украшений. Более того, у него никогда в жизни не было настолько реалистичного праздника, как и в целом его присутствия в самой квартире Мина. Он готов почку продать, чтобы Хосоку понравились старания Юнги с друзьями ради него же, а особенно небольшой праздничный стол, приготовленный собственноручно продюсером, который даже и не помнил, когда в последний раз старался кого-то так сильно удивить, да и закинуть в свой желудок намного приличней еду, чем рамен в пачках с кимчи от мамы и привезенным кимбапом от Джин-хена, чтобы его друг ненароком не откинулся раньше своего отведенного срока.       Поэтому увидеть стол, заставленный самыми всевозможными блюдами, просто было нереально, чтобы поверить в действительность. Однако он был и ждал почетного и единственного гостя, что должен был появиться вот-вот, вероятно с каким-то только ему присущим сюрпризом специфично для Мин Юнги.       Честно, мужчина даже не испугался бы, что Чон решит ему сделать какой-нибудь подарок на Рождество, даже наоборот — старший заставит забрать его обратно и не дарить ничего, потому что Юнги хватает одно лишь присутствия младшего в своей до ужаса однотипной жизни с проблесками жарких летних дней, теперь смешивающихся со сладкими мандаринами и коричным ароматом свежесваренного кофе из того самого кафе, которому были отданы моменты с первого свидания, навечно запечатлевшихся в стенах предпраздничного здания в сотнях огней гирлянд и детского смеха с многочисленными разговорами от подростков до взрослых.       У Мин Юнги же все просто и только для одного человека, сумевшего занять большую часть жизни и зимнего времени, от которого продюсер страдал, выжидая, когда три месяца пройдут одним лишь взмахом руки (хотелось бы, но он не живет в какой-нибудь сказке, что сейчас увлеченно читает Джинхек или его родители на ночь). Ведь мужчина самый настоящий кот, любящий нежиться в мягкости и тепле и спать так долго, сколько его душе будет угодно; более того, он бы не прочь поваляться вместе с Хосоком, обвивая его своими бледными руками с суховатой кожей и прижимая к себе, чтобы заменить небесный плед и задохнуться в самом враче, трепетно перебирающего жестоковатые волосы продюсера и продолжая так же греть не только своим телом, но и обычной улыбкой на вид мягких нежно-розовых губ.       Мин Юнги просто утопает медленно и верно в одном лишь человеке, зная, что совершать такое действие так рано рискованно, опасно, тупо и невероятно, но именно с Чон Хосоком хочется утонуть в самом Тихом океане, залечь в Марианскую впадину и никогда не возвращаться на поверхность, чтобы не почувствовать внезапную тяжесть и до дури отрезвляющий воздух. Просто ощутить то, что реальность — есть иллюзия, не существующая лишь тогда, когда рядом есть мужчина в наичистейшем медицинском халате и бейджиком с его аккуратно выведенной фамилией.       Именно поэтому Юнги решает подарить ему одну из своих песен, написанную когда-то давно, но переделанную на лад Рождества, чем-то похожую на одну из самых любимых Хосока, заслушавшего до самого невозможно, но продолжающего это делать лишь потому, что она остается ценной.       А когда раздается действительно ожидаемый звонок входной двери, то он понимает, что обрезать провода ни за что не согласится, даже если брат ещё будет доставать своими идиотскими проблемами и внезапными приходами. По правде, Мин даже успевает подумать о том, что это мог заявиться Гумдже, судорожно дергаясь от такого мимолетного порыва мыслей, однако всплывшая в подкорке мозга «мы решили в этом году отпраздновать у наших родителей Рождество, поэтому если захочешь, то можешь присоединиться к нам в родном Тэгу» заставляет облегченно выдохнуть. Уж нет, этот год он хочет отметить с кем-то другим; с кем-то, кто принес немного больше теплого света в его суровую жизнь.       — С Рождеством, хен! — радостно восклицает Хосок, так напоминая в такой момент ребенка. Юнги, кажется, находит ещё одну причину его решения стать детским педиатром. — Я принес тебе небольшой подарок, основываясь на твоих рассказах, поэтому надеюсь, что понравится.       И, черт возьми, все бы хорошо, если бы Юнги не заметил на самом пороге омелу, любезно повешенную одним из его друзей. Видимо, им определенно надоело существование брюнета на этой земле, что они решили от него избавиться самым пиздецки невообразимым способом, который только мог прийти в их недалекие головы. Боже, позволь выжить.       — Знаешь, Юнги-хен, что говорят про поцелуй под омелой? — Чон краешком губ легко ухмыляется, устремляя взгляд на мужчину, что приподнял голову из-за незначительной разницы в росте. — Тех, кто поцелуется под ней, ожидает вечная и всепобеждающая любовь.       Блять, кареглазый в такую чушь не верит от слова совсем, но именно из-за уст Хосока плюет на свои принципы, наконец-то прикасаясь губами к столь желанным; чувствуя легкий ванильный привкус на фоне сладких мандаринов и прохлады из-за вновь непогоды. Получает долгожданный ответ и слабое ощущение приподнятых уголков губ от удовольствия.       — Знаешь, я обычно не целуюсь на втором свидании, но, так и быть, сделаю тебе исключение.       — Знаешь, я обычно никогда не целуюсь под омелой, но ради тебя развешу её по всей квартире, — взаимно кокетничает Мин, подмигивая и втягивая ещё глубже в свою квартиру с характерным хлопком входной двери.       Чон Хосок просто настоящий фанат зимнего периода, с удовольствием лепя снежного снеговика со своей сестрой даже в двадцатидевятилетнем возрасте; слишком любит освежающую прохладу с утра из-за приоткрытого окна и белоснежные, такие махровые одеяла, под которыми приятнее всего чувствовать контраст смен температуры; не оставляет без внимания все праздничные и тематические вечера с друзьями или в излюбленном кафе, обязательно пробуя весь новый ассортимент, обновляющийся каждый месяц — и особенно зимой; отдает предпочтение забавным свитерам и пушистым кардиганам, чтобы зарываться в них с носом и читать непринужденную книгу, либо же наслаждаться временем со своим нежным котом Шугой. А больше всего Хосок теперь любит горьковатые, на вкус напоминающие американо губы с легким цветочным ароматом.       Мин Юнги же слишком любит лето, но чересчур влюблен в Чон Хосока.