Ледяные статуи под твоим окном

Тодороки Энджи невозмутимо открывает дверь, жмурясь на уже знакомые, настойчивые трели звонка, который давно пора бы заменить — до такой степени он раздражающий, — но завидев того, кто стоит на пороге, вся невозмутимость на секунду оставляет мужчину. Да, это всё тот же Бакуго-кун, которого он уже неплохо узнал и вроде как убедился, что тот не представляет для Шото угроз и не влияет на него дурным образом. Это было не просто для Энджи, учитывая, как каждый раз перед тем, как мальчишки собирались уходить, на вопросы «что вы собираетесь делать?» и «куда пойдете?» сам Шото, порою, отвечал: «Мы идём вредить мирным людям» и «Нет, ты нас не задержишь, Старатель». Согласитесь, услышав такое, любому родителю, не то что с геройской работой, будет трудно поверить, что все это лишь шутки или просто «игра в злодеев». Однако Энджи пришлось смириться со странными предпочтениями в играх этих двоих. Тем более, что он верил в благоразумие и воспитанность сына. И все же, завидев Бакуго в странном черном костюме с оранжевыми линиями, стелющимися крест на крест по груди, и с черной тряпичной маской на дьявольски алых глазах, Энджи не смог мысленно не задаться вопросом: «Как я мог допустить, чтобы мой сын связался с этим разбойником?». — Бакуго-кун, что за вид? — строго басит Тодороки и продолжает оценивать парня со сведенными руками на груди, пока тот проходит в дом. — Это мой геройский костюм, мать пошила, — смущённо ворчит в ответ. — Понятно, — кивает мужчина, но сложного выражения на лице не меняет. — А имя геройское уже придумал себе? — спрашивает он. — Король Взрывокиллер! — оглашает со свойственной ему резкостью и внутренним гонором блондин. — Подходит, — и почему Тодороки даже не удивлен? — но боюсь, что тебе его не одобрят. — Знаю, оно звучит не очень по-геройски, поэтому я ещё думаю, — без особого расстройства отвечает Кацуки. Они оба ждут, пока Шото оденется и будет готов выйти на улицу. В прихожей пахнет хвоей и пламенем из камина, ведь скоро Рождество, а семья Тодороки не стала исключением и нарядила дом в соответствии с европейскими традициями. Вот Шото появляется на лестнице и на пару секунд замирает, удивлённо и восхищенно разглядывая Бакуго в его геройском костюме. На самом Шото красуется его собственный, но поверх него надеты не застегнутая куртка и шарф с шапкой. — Чего завис, Двумордый? — раздражается красноглазый, но за черной маской, которая наползает на скулы, разливается смущённый румянец. — Э-э, я… — не знает, что сказать, Шото, — там не слишком холодно на улице, можно без куртки? — Тц, тащись сюда как есть. «Эта ледышка по-любому замёрзнет даже с курткой», — рассуждал Кацуки. Энджи чувствует себя лишним, поэтому старается как можно незаметнее удалиться, ссутулив широченные плечи. Такого крупного мужчину трудно не заметить, как бы он не старался казаться меньше, но у обоих мальчишек получается. На горе отца они уходят совершать «злодейский налет» на магазинчик неподалеку, и Энджи уже представляет, как через некоторое время, а может, уже и завтра, его сын, поддавшись определенному влиянию, на вопрос «придумал ли ты геройское имя для себя?» получит в ответ что-то наподобие «да, пап, Огненно-ледяной Убийца» или «адский двуликий демон». С одной стороны, как отцу, да и как герою, Энджи не нравилось поведение этого друга Шото. Не нравилось, что он называл его мальчика «Двумордым» или «Половинчатым», не нравилось, что навязывает ему свои сомнительные интересы. Мужчину настораживали даже взгляды, которые этот парень, порою, бросал на Шото, как будто хотел сделать с ним что-то нехорошее или подбить его на то, чтобы сделать что-то нехорошее вместе. Но с другой стороны, Бакуго ему нравился. Такой сильный, активный, самостоятельный и целеустремленный, а ещё он надёжный и по-своему отзывчивый. Эти противоречивые чувства не давали спокойно отпустить Шото, и в то же время — «а нужно ли теперь ему мое одобрение?», — ведь по глазам мальчика было видно, что он уже от этого не захочет отказаться и не откажется. Да и как может старший Тодороки запрещать после всего того вреда, что причинил своей семье, в особенности Шото. Ты боишься, что твоего сына испортят, хотя, следует признаться, что по-настоящему испортил ты его сам. — Пригласи Бакуго к нам на Рождество, — предлагал мужчина накануне праздника, приняв, наконец, тот факт, что соседский хулиган действует на Шото скорей благотворно, чем наоборот. — О… — тянет сын в ответ, — я только хотел сказать, что Кацуки пригласил меня к себе, — замявшись, продолжил он. — Хорошо, сходи. Но если что, я не против, чтобы он пришел и к нам, — не без скребущих кошек на душе говорил Старатель, — в конце концов, мы соседи, можете повеселиться в двух местах сразу. Таким образом, в день праздника агрессивный и как всегда всклокоченный блондин вошёл в дом Тодороки и был тепло принят всеми членами семьи. Однако мальчишкам нечего было делать в компании взрослых, поэтому, недолго думая, они удалились в комнату Шото. Оказавшись в ней, Бакуго ничего не понял и вместе с тем понял все. За небольшой промежуток времени, в течение которого они общались, он успел отметить не мало странностей в поведении разноволосого. Тот был абсолютно невозмутимый и практически безэмоциональный — ни раздражения, ни радости на этом особенном лице. И он совершенно не ориентировался в том, чем интересуются все дети их возраста, разве что превосходно разбирался в героях и причудах. Кацуки спрашивал про школу и класс, в которых он должен был очутиться после каникул, но в том, что рассказал гетерохром, не было ни слова о других одноклассниках и друзьях. «У Шото тоже ещё не появились друзья», — вспомнил блондин. Как такое возможно, если он жил в этом месте и учился в той школе уже какое-то время? Но то, какой комната друга предстала перед глазами Бакуго, будто ответило на этот вопрос. Это было жутко. Помещение не было темным или пустым, или холодным, и неизвестно, что именно в нем вселяло это чувство одиночества. Пожалуй, это был сам Шото. Он сам его излучал, и неважно, где тот будет находиться: в своей комнате или в городе аттракционов, — он будет казаться одиноким. Не то чтобы Шото сам отпугивал от себя, но Кацуки подумал, что если бы заметил его среди других обычных детей его возраста, то вряд ли бы первый подошёл, чтобы познакомиться. Наверное, это хорошо, что он успел узнать Тодороки до того, как они окажутся в школе, потому что тогда бы Кацуки лишился того, что подарил ему этот мальчик — более близких и равноправных отношений. Пускай Шото был странным и не разбирался в том, что составляло интересы большинства детей их возраста, но с ним не было скучно. И самое главное, он был сильным и умным, таким, каким Кацуки и хотел, чтобы был его настоящий друг. — У меня тут, наверное, нечем заняться, — внезапно Шото стал очень неловким и казался лишним в своем же доме. — Фигня! Придумаем что-нибудь, — выпалил Бакуго, обводя комнату взглядом ещё раз. Ни игрушек, ни манги для мальчиков в ней не наблюдалось, разве что несколько совсем детских книжек и пара рисунков, на которых была нарисована детской рукой то ли принцесса, то ли просто девушка или женщина. Понять задумку было невозможно, все же рисовал ребенок. У этой принцессы были белые волосы и голубое платье, а ещё очень большие тёмно-серые глаза и неширокая, но искренняя нежная улыбка. Это было все, что осталось от Рей — женщины, которую Кацуки никогда не видел, и не знал, что именно она изображена на этих рисунках. Не знал он и то, что именно она читала эти детские книжки своим тихим, но эмоциональным, передающим волнение и радость персонажей из книг голосом, пока Шото слушал и трепетал всем сердцем, и успокаивался, отдаваясь самому глубокому и самому безмятежному сну. Вдруг Кацуки спохватился, как будто вспомнил о чем-то. — Погоди, я щас, — бросил он и вылетел из комнаты, оставив Шото стоять как вкопанного. Он не успел даже подумать, в каком печальном положении находится: в кои-то веки к нему кто-то пришел, вернее, не кто-то, а самый настоящий и очень классный друг, а ему с ним даже нечем будет заняться, — как вдруг красноглазый вернулся с какой-то коробкой в руках. — Вот, я забыл… эм, это подарок тебе… ну, на Рождество, — спотыкаясь на словах, проговорил он, отчаянно хмуря брови. Шото принял коробку машинально, просто Кацуки так резко впихнул ее в руки, что он не мог ничего поделать и не знал, как реагировать. — Ну, открой, посмотри, чего стоишь? — раздражённое бурчание будто вывело гетерохрома из оцепенения. — Спасибо, — сорвалось с губ, прежде чем они поджались и слегка разъехались в тонкой улыбке. — Да за что спасибо?! Ты же ещё не видел что там! Агр-х, — Бакуго уже в открытую бесился и не знал, куда направить эту энергию, потому он с разбега прыгнул на идеально застеленную кровать, что была поблизости, и начал яростно комкать плед и бить подушку. — Бесишь, Двумордый! «Не важно, что там, Кацуки… Спасибо», — думал в это время последний, разворачивая упаковку невзрачного крафтового цвета. В коробке оказался тот самый динозавр с подвижной шеей и лапами, с агрессивной клыкастой пастью и полосатым хвостом. — Ну как? — приподнялся с постели Кацуки. — Он…очень классный, спасибо, — ещё раз поблагодарил Тодороки, не придавая значения недовольно подкатившимся глазам друга, — но, — запнулся он, — что мне с ним делать? Бакуго был почти в ярости, сам не понимая из-за чего. Что делать с таким крутым динозавром, серьезно? Он, конечно, уже понял, что Тодороки слишком отсталый в плане всяких развлечений, но чтобы настолько… — Сейчас увидишь, что с ним делать, — закатив глаза в очередной раз, ответил Кацуки. И дальше оба парня занимались тем, что строили длинную полосу и размещали на ней своего рода препятствия из подручных вещей. Они даже рассыпали кнопки и установили высокий и величественный замок из карточек, по которым Шото учил английские слова и выражения. — Теперь нам нужна какая-нибудь штука на колесиках, чтобы катилась, — со знанием дела сказал Бакуго. — У Нацуо есть скейтборд, но он слишком большой. — Скейт? У твоего брата есть скейт? — Ага. — Блин, жалко, что сейчас зима, так бы мы его отжали и пошли кататься. Мальчики так и не нашли ничего, что могло бы заменить машинку, поэтому Бакуго сбегал домой за своей. Но помимо нее он принес ещё и телефон, который всеми правдами и не правдами «отжал» у матери. — Это нужно заснять на камеру, — объяснился Кацуки, — сейчас на счёт «три» ты запускаешь Годзиллу, а я снимаю. Несчастный динозавр на поцарапанной и помятой от экстремальных игр владельца машинке прошел все препятствия, но на последнем не выдержал. — О нет, он наверняка подох под завалами, — комментировал Кацуки в тот момент, когда карточный домик обрушился на зубастого пассажира, — Шото, воскреси его! — Как? — в широко распахнутых глазах разного цвета мелькала искренняя паника, смешанная с восторгом. — Я не знаю! Давай, сделай что-нибудь! Подгоняемый другом, Шото взволнованно разобрал карточки, которыми завалило Годзиллу, и начал его осматривать. — По-моему, он в порядке, — произнес он с совершенно безразличным лицом, хотя в душе испытывал немалое разочарование из-за того, что позволил себя обмануть. А ещё, кажется, он догадался, как его друг узнает, насколько быстро ломаются игрушки — он просто тестирует их на прочность. — Жаль, — протянул последний, выключая камеру, — так бы могли поиграть в хирургов. После не очень удачной поездки динозавра все же «госпитализировали» — его просто положили на кровать и воткнули в пасть импровизированную капельницу для переливания крови, которая была всего-навсего стержнем красной гелиевой ручки. Машинка также нуждалась в ремонте, потому двое испытателей выносливости игрушек пошли домой к Бакуго, чтобы ее починить, оставив при этом полосу препятствий в том же разваленном и беспорядочном виде. Спустя несколько часов их отсутствия Энджи Тодороки позвонила мама Кацуки и совершенно легко и беззаботно известила, что Шото-кун слишком крепко заснул и что она совсем не против того, чтобы мальчик переночевал у них дома. Энджи был против, но ему опять же пришлось переступить через самого себя. И, наверное, хорошо, что он не узнал, что в ту ночь Шото спал с Кацуки в одной постели и почти в обнимку.