Мой лучший друг

Мама раньше любила рассказывать Ринго истории про её отца. Её глаза в эти мгновения сияли ярче любого драгоценного камня, Ринго прекрасно понимала, что мама была самым счастливым человеком на свете. Она любила своего мужа больше, чем кого бы то ни было на этой планете и, когда Рин была маленькой, думала, что, наверное, и собственный ребенок не был для нее так важен, как жизнь, полная любви к драгоценному мужу. Они познакомились, едва им обоим исполнилось по девятнадцать лет. Они родились в один и тот же день и, по случайному стечению обстоятельств, решили отпраздновать свой день рождения в одном небольшом, но уютном кафе в Сэндае. И встретились. Девятнадцатилетний Аяме Анго сильно выделялся на фоне своих сверстников и быстро запал романтичной Эрин в душу своими изящными чертами лица, золотисто-рыжими волосами, под светом ламп сияющими, словно яркое солнце и мягкой, нежной улыбкой. Он не выпил ни капли спиртного, был невероятно галантен и внимателен, и, благодаря этому непобедимому букету качеств, легко стал объектом внимания множества девушек, пришедших на день рождения Куробэ Эрин. Их история любви невероятно напоминала сюжет дешевой романтической новеллы, которые Ринго с давних пор на дух не переносила. «Прекрасный принц» Анго обратил внимание на красавицу-Эрин, и почти сразу же влюбился в неё. Его ухаживания были невероятно романтичными, а любовь — самой искренней, родители — любящими и богатыми, а друзья — верными и надёжными. Он носил любимую девушку на руках, их настроение, характеры и интересы полностью совпадали, и окружающие называли их «идеальной парочкой». Было ли что-нибудь лучше, чем жизнь Куробэ Эрин в те прекрасные мгновения их жизни? Розовая, ванильная и сладкая история начала заканчиваться уже после их свадьбы, когда в их «идеальной» семье родился ребёнок. Они были счастливы, назвали дочь именем, сочетающим имя отца и матери — Ринго и готовились стать настоящей семьёй. В первый раз по хрупкой хрустальной вазе их красивой жизни ударило осознание того, что ребенок — не игрушка. И романтика куда-то исчезла. Казалось, с появлением ребёнка весь мир молодой семьи разом рухнул на голову еще не понимающего ничего годовалого малыша в виде обвинений в том, что «почему с тобой так сложно?» и «это ты во всём виновата». Ринго тогда мало что понимала, поэтому и обижаться на родителей как следует не могла, даже узнав об этом, будучи взрослой. Шли годы, дочь выросла, а ее родители все еще жили теми прекрасными годами их прежней сладкой романтической жизни, их мир был сконцентрирован друг на друге, а их десятилетней дочери в нем, увы, не было места. Ей не было места нигде — ни дома, где она была словно гостем, ни в школе, где каждый считал за обязанность унизить тихую, скромную девочку с аккуратно заплетенными волосами отцовски-рыжего цвета. Но мир, этот сказочный розовый мир, начинал неизменно трескаться под напором жизненных трудностей, проблем и незрелостью обоих супругов. А когда отец внезапно стал надолго пропадать из дома, оставляя жену наедине со страшными мыслями, и когда издевательства в школе достигли своего предела, Ринго начала чувствовать, как мир все сильнее осыпается на ее плечи, словно потрескавшаяся штукатурка. Эта штукатурка их непрочной жизни весила, словно настоящие бетонные булыжники, гнула своей тяжестью куда-то вниз. Ринго некому было помочь, ведь и ее мать не могла сопротивляться той тяжести, что свалилась на нее из ниоткуда. Мама не работала, а денег, которые зарабатывал отец, переставало хватать, его богатые родители не желали помогать своему баловню-сыну. Мир рушился все быстрее. А потом у отца вдруг появилась другая женщина и он, заявившись вместе с ней в их с матерью дом, потребовал развод. Ринго не была глупым ребенком, уже не питала каких-то иллюзий по отношению их семьи, но это всё равно ударило по ней сильнее самого тяжелого чугунного молота. Заклеивая порванные одноклассниками учебники и тетради и аккуратно обрабатывая полученные на физкультуре синяки, она забивалась в угол и затыкала руками уши, словно надеясь, что, если она не услышит маминых надрывных рыданий из соседней комнаты, то они и вовсе перестанут существовать. Однажды Ринго увидела молодую девушку, бросившуюся под поезд на станции. Крови, кажется, было очень много, но люди вокруг даже не паниковали. Это было уже слишком частым явлением, кто из этих взрослых хотя бы раз в жизни не видел самоубийцу? И мысль о том, что жизнь может закончится по желанию самого человека, тогда впервые надолго поселилась в её голове. И спустя пару дней она увидела почти такое же количество крови вновь. У себя дома. На полу, на кровати, на столе и в ванной, на лезвии бритвы и на руках матери. И тогда кровь была в сотни раз страшнее, чем тогда, на станции. И бледное лицо матери, ее отчаявшиеся глаза с залегшими под ними синяками и темно-бурые пятна на её тёмных джинсах и светлых руках были ужаснее любого самого страшного ночного кошмара. Рин была одна. Маленькая десятилетняя девочка в ванной, наедине с бессознательной женщиной, лежавшей в ванне, полной ее собственной крови. Лицо матери тогда было самым страшным лицом, а красный цвет в мгновение перестал казаться красивым. Врачи, приехавшие на вызов, не казались удивленными или обеспокоенными — мало ли они видели самоубийц в своей жизни? Мало ли крови проливалось на их резиновые перчатки и белоснежные халаты? Рин тогда почему-то никто не помог. И она вновь осталась наедине с собой, шарахающейся от ужаса от вида ванной, трясущейся в истерике от вида крови и взращивающей в себе ростки бездонно-чёрной ненависти к собственному отцу, не пожелавшему приехать, лишь безразлично хмыкнувшему в ответ на мольбы собственной дочери о помощи. Отец глумливо прислал на почту матери приглашение на собственную свадьбу, пока сама Эрин лежала в больнице. Он ведь знал. Знал о том, что произошло. Ринго тогда удаляла каждое пришедшее сообщение, добившись того, чтобы этот человек исчез из их жизни на долгих семь лет. А теперь он вновь появился, смертельно больной, давно разведенный со своей второй женой и умоляющий свою жену и дочь помочь ему. Он ведь знал. Знал о том, что мама любила его. Ринго не хотела помогать. Ринго мечтала о том, чтобы он исчез навсегда, и сейчас, глядя на его бледное лицо, так напоминающее обескровленное лицо ее матери семь лет назад, она с садистским удовлетворением, приправленным глубокой ненавистью к нему, произнесла, наклонившись к его лицу:  — Лучше бы ты умер поскорее, папочка. Но он не отозвался, мечась в глубоком забытье. И Рин не разбудила его, вспомнив наполненное болью и паникой лицо матери. Она поможет. Поможет, но вряд ли хотя бы на мгновение проникнется к нему хоть каплей жалости.

***

Мама смотрела на нее благодарными глазами и послушно наливала Ринго очередную чашку кофе после бессонной ночной смены возле отца. Скоро пора было идти в школу, затем поспать пару часов и снова идти в больницу. Разворошив пальцами волосы, Ринго тихо вздохнула, наслаждаясь каждой секундой прикрытых глаз. Сэндай теперь переставал казаться ей родным и любимым городом. Ведь приятных воспоминаний, о которых она могла думать, становилось все меньше.

***

 — Простите, Широ-сан, — Ринго устало обратилась к медсестре, — время ставить капельницу…  — Может, хватит опекать меня? — грубо прервал ее отец. Игнорируя испуганный голос молоденькой медсестры, просившей его лечь обратно, он медленно поднялся и столкнулся с мрачным взглядом собственной дочери.  — Все-таки так похожа на меня, — усмехнулся он, проведя рукой по короткому ёжику рыжих волос.  — Если думаешь, что сделал мне комплимент, то заткнись и ложись обратно, — негромко отозвалась Рин, толкая его за плечо обратно на кровать и обращаясь через плечо к медсестре, — приступайте, Широ-сан. Если ты, отец, думаешь, что мне есть дело до твоей сохранности, то вынуждена огорчить. Не привлекай к себе внимания и лежи тихо. За семь лет он сильно постарел, его лицо перестало быть похожим на лицо заграничного принца, и теперь, испещренное морщинами и странными пятнами, было лицом обычного наркомана, который, видимо, просто не смог держать себя в руках. Глядя на него, Ринго поняла, что пасть еще ниже он уже не сможет.  — А если ты думаешь, что мне есть дело до моей жизни, то вынужден тебя огорчить, — он хрипло расхохотался, игнорируя входящие в его кожу иглы. Медсестра вздрогнула. Кажется, девушка действительно боялась его. Коротким жестом отправив её заниматься своими делами дальше, Ринго вновь устроилась на стуле поблизости и уткнулась в учебник по истории. Текст перед глазами расплывался, а домашнее задание никак не желало заканчиваться. Господи, неужели все и раньше было таким сложным?  — Где Эрин? — внезапно спросил он, побуждая очередной приступ головной боли у Ринго.  — Не твоё дело. Она просто не может находиться в одном помещении с тобой.  — Не пытайся обмануть меня, Ринне, — услышав знакомое прозвище, Рин отчетливо вздрогнула и сильнее сжала в руках учебник, — она ведь все еще любит меня.  — Это не причина, чтобы ты так легко мог пользоваться ею в своих целях, — коротко отозвалась Рин, чувствуя, как от запаха лекарств вновь кружится голова.  — Она сама согласилась, — безразлично хмыкнул Анго, — я не вынуждал ее приходить, как и не вынуждал ее хвататься за бритву, — Ринго сильнее сжала челюсти, — не обвиняй меня в том, чего я не делал, девочка.  — Заткнись, — процедила Рин, изо всех сил стараясь успокоиться и вникнуть в текст учебника.  — Не затыкай меня. Прояви уважение к отцу, — глумливо отозвался Анго и вновь коротко хмыкнул.  — У меня нет отца, — откликнулась Ринго и больше не произнесла ни слова.       Чёрт, как же голова болит…