Мой лучший друг

Сора встречал Эрин лишь поздним вечером, когда та возвращалась домой с работы. Кажется, Ринго говорила, что её мама работала в банке? Рядом с ней Сора не чувствовал себя в безопасности, рядом с ней ему не было тепло или уютно. От Эрин почти всегда веяло сонливым безразличием, усталостью или серой, обесцвеченной депрессией. Аяме Эрин была больна. Даже Сора, несведущий в подобных вопросах, мог это понять, лишь мельком глядя на ее болезненно-белое лицо, опустевшие глаза и тонкие, белые-белые, словно следы от самолётов, шрамы на запястьях и предплечьях. Аяме Эрин систематически пила таблетки, раз в неделю под контролем Ринго посещала врача и лишь изредка возвращалась к поведению обыкновенного человека, оживлялась и становилась ненормально оптимистичной и активной. Рядом с ней он не чувствовал себя в безопасности. Рядом с ней он ощущал лишь безмерную усталость, опасение и едва ощутимый страх за её жизнь. Ринго говорила, что «мама хрупкая и нежная девочка, которая в сложные времена столкнулась с тем, что не смогла вынести» и упрямо тащила всё домашнее хозяйство на своих плечах. Она прибиралась, готовила ужин, обед и завтрак (часто Эрин могла приготовить яичницу, особенно когда пребывала в своём необычно оптимистичном настроении), провожала Сору в школу и встречала после уроков, ходила с мамой в больницу раз в неделю и по рецепту покупала новую пачку лекарств, непременно старательно выполняла любую данную ей работу и улыбалась так, словно это было совсем неудивительной вещью, обыкновенными буднями всей её жизни. А ещё ужасно боялась людей, упорно стараясь не подавать вида и пряча трясущиеся руки в карманы кофты. Поэтому Сора помогал ей, игнорируя любые попытки сестры вновь взять всё на себя. Он ходил за покупками и готовил обед и ужин, прибирался дома, когда приходил со школы пораньше. А еще изо всех сил старался поддерживать хорошие отношения с «матерью». Чтобы не расстраивать и не прибавлять хлопот Ринго. В конце концов, она правда не заслуживала такого количества лишних и ненужных проблем. В школе всё было… сложно, но чуть лучше, чем дома, наверное. Сора впервые за долгое время почувствовал, что все люди, все дети вокруг него не имеют права и не могут смотреть на него свысока, потому что они все равны. Понять это сразу было немного сложно. Сора, со сбитыми костяшками, длинными волосами, хмурый и немногословный, сильно выделялся на фоне аккуратных, вежливых и послушных детей. Наверное, он сидел бы где-нибудь на последней парте, рисуя что-то в своём видавшем виды блокноте, если бы не Рику. Он был ужасно надоедливым, болтливым, шумным и прилипчивым, но, глядя на него, Сора видел не обычного избалованного ребёнка, которому всё всегда давалось легко. Рику был лидером. Если и был человек, который больше всех заслуживал звания старосты класса, то этим человеком абсолютно точно был он. Он шумный и излишне активный, да, но вместе с тем он старательный, аккуратный, внимательный и усидчивый человек, который готов работать над каждой мелочью, которая, по его мнению, требовала исправлений. Он был любимцем учителей и идеальным семпаем для учеников. И, как бы неловко это ни звучало, за все то нелолгое время их знакомста Сора уже точно знал о том, что искренне восхищался этим парнем. И, окружённый множеством таких же «обыкновенных» детей, как и он сам, возврашаясь после уроков в дом, в котором его по-настоящему ждали и в котором он сам мог кого-то дождаться, Сора чувствовал, что жизнь, на самом-то деле, уже не так уж и плоха, и то, какой она казалась ему еще пару недель назад, сейчас для него уже мало что значит. У него были мирные, дружелюбные одноклассники, у него был Рику — семпай и друг, о котором раньше он мог только мечтать, у него есть дом, у него есть сестра. У него, на самом деле, теперь есть почти всё, о чем он грезил каждую ночь, кутаясь в одеяло в пустой комнате своего холодного, выхоленного интерната, в котором он не смог ужиться даже спустя столько месяцев. Наверное, у него не было только матери и отца, которых он не смог бы увидеть уже никогда в этой жизни. Но, в конце концов, это было чем-то, с чем Сора уже кое-как, да смирился. Аккуратными движениями снимая потемневшие от уличной пыли пластыри с рук и с отстраненным интересом глядя на зажившие благодаря чужой заботе раны и ссадины, Аяме Сора был абсолютно точно уверен в том, что, несмотря на мелкие неурядицы и сложности, его жизнь, наконец-то, повернулась в лучшую сторону. Рядом с ухом щелкнули ножницы парикмахера. Он почувствовал, как короткая, неаккуратная рыжая прядь волос упала на его прикрытое тканью плечо. Глядя на себя в зеркало, Аяме Сора впервые за несколько лет чувствовал себя ничем не хуже остальных, считал себя обычным мальчиком, который не должен прятаться в углу и кусать локти от осознания собственного ничтожества. В заднюю часть шеи, теперь не прикрытую отросшими неряшливо волосами, подул показавшийся внезапно прохладным весенний ветер. И от него в мыслях стало так свободно, спокойно и приятно, что Сора, прикрывший от неожиданного ощущения глаза, улыбнулся как будто бы без причины, воодушевленно чуть припобнялся на носках и, подняв приветственно руку, громче обычного окликнул стоявшую чуть поодаль фигуру: — Ринго! Рин обернулась к нему со своей уже привычной устало-доброжелательно-мягкой улыбкой и махнула рукой в ответ, лукаво прищурив глаза: — Самый красивый парень Японии наконец-то вышел из парикмахерской. «Когда же его лицо вновь появится на обложках глянцевых журналов?» — задаётся вопросом международная пресса. На это он лишь рассмеялся, разворошив непривычно короткие и ухоженные волосы зажившими наконец-то пальцами. — Как всегда странный юмор, — на это Рин лишь усмехнулась, по привычке пряча руки в карманы куртки, — что же, — Сора свободно выдохнул, вновь возвращаясь к нормальному для себя негромкому тону, — идем домой… сестра.