1000 и 1 оттенок

Звук колокольчиков, которые задела закрывающаяся дверь, пронёс по телу первые мурашки от сегодняшнего дня. Тэхён вообще считал, что его «день» начинается после окончания работы. Машины, проезжающие мимо, заставляли шатена окунуться в суматошные дни города, а весёлые прохожие, хоть сегодня и среда, позволяли улыбке показаться на лице. Тэхён из тех людей, что перенимают настроение откуда только можно: из музыки, которую он никогда не слушает, из фильмов и из людей. Вдыхая свежий воздух, он чувствовал, как ноздри щекотал приятный аромат раф-кофе в его руке, а Намджун, идущий рядом, щекотал нервы. — Мы действительно должны пойти туда? — тихо переспрашивает Тэхён, сделав первый глоток сладкого напитка, поглядывая на коллегу. — Да, и это не обсуждается, — хмыкает в ответ друг. Намджун правда непреклонен, чем всегда вызывает улыбку на лице Тэ. — Ты никогда не даёшь мне отдохнуть после работы. У меня правда её много, давай хотя бы сего… — Нет, — он вновь перебивает, хмыкая. — Тем более, кроме кофеина и сахара в твой воспалённый мозг должно поступить хоть немного полезной информации. И вообще, как ты пьёшь эту дрянь? И Киму искренне хочется от всего сердца сказать, что этот кофе — не «дрянь», а любовь и его внутреннее спокойствие, с которыми он старается идти в такт, пока над головой кружат сотни слов, постоянная метушня в сердце и «воспалённом» разуме, вокруг да около. — Помолчи и пойдём скорее на эту твою выставку, — Тэхён улыбается мягко, совсем не злостно, подставляя лицо под солнечные лучи, что вовсе не греют под конец и без того холодной осени. — Галерею, — исправляет учтиво Намджун, смотря за закатывающимися светло-карими глазами. — Ну да, галерею. Я это и имел в виду. Этот день ничем не отличается от остальных: серый, в меру ясный, всё такой же холодный и безжизненно ровный. Нет кочек, на которых парень будет словно на горках; не существует в этих одинаковых днях чего-то нового. Так думает Тэхён на протяжении уже вот нескольких лет своей жизни. Каждое утро он приходит на работу, которая не кажется ему позитивной и радостной, — хоть и должна. Так всегда учили, — но как минимум на ней он может поговорить с человеком, который вместе с ним в одной аудитории однажды сидел, а теперь и коллегой, к тому же. Не то чтобы Тэхён сильно ненавидит искусство. Он просто в нём не разбирается, от слова совсем. «Не разбирается» — мягко сказано. Каждый поход в музей заканчивается фразой «Я нихрена не понял», каждый выход в галерею — «Так про что это всё было?». Его интерес не идёт дальше, нежели какая-то нудная передача по телевизору. Их он тоже не дослушивает, кстати. Единственное, что он читает в своей жизни это сообщения от друзей и причины попадания пациента к нему — составленный анамнез. Каждый день переполнен рутиной, приедающейся со временем. Каждый день, видя болезни и травмы, смерть и боль, становится всё равно на глупые проблемы мечущихся от одного тупика к другому людей, и он их попросту не замечает. Не замечает и пролетающую мимо него жизнь, как бы друзья ни старались его вытащить из этого рутинного круговорота. Он просто живёт изо дня в день, не надеясь на изменения. Утро переходит в ночь за окном, вечер не радует красками, а дома всё также пусто. Тэхён — врач, но никак не ценитель искусства. Никак не тот, кто по одному мазку различит, чьей рукой была написана эта работа. Не тот, кто будет смотреть по десять минут на одни шторы. Они ему не интересны, скучны, бесцветны. Они ему чужды и непрекрасны, как и Тэхён жизни. Так он думал, пока не увидел перепуганные, раскрытые глаза настоящего Бэмби, — мальчишки, что стоял прямо перед ним, весь в чёрном и с кривым коричневым пятном прямо посреди его футболки. — Какого хера ты творишь? — не с первого раза до Тэхёна доносится не то чтобы вскрик, но явный намёк на недовольство. — Ты хоть знаешь, сколько это стоит? Ким смотрит на недвигающегося мальчика-в-чёрном. Он и правда выглядит как «мальчик». Детское лицо с большими ясными глазами ни в какую не идёт с широкими плечами и высоким ростом. Признаться честно, он даже был немного выше Тэхёна. Минуту откровенно глазея то на испачканную атласную рубашку парня, то на свою руку, по которой стекал сладкий, оставшийся липкими пятнами на одежде любимый кофе, шатен наконец переводит взгляд на источник такого громкого крика-претензии. Незнакомец, до безумия красивый, выдавал такой свирепый взгляд, что мурашки проходили по спине уже совсем не от мороза на улице и пустоты в душе. — Чего застыл? Сказать нечего? — пухлые губы, густые тёмные брови… всё красивое в этом парне создавало гримасу недовольства. — Простите, но… — Намджун, стоявший рядом, немного потупив взгляд, наконец начал говорить. — Заткнись, я не с тобой вообще разговариваю. Действительно, что ещё может сделать этот день хуже? Может, воспоминания о куче работы дома? Может, отсутствие еды в холодильнике? Тэхён сразу ставит метку «Зайти в магазин» в голове. Шатен возвращается в реальность только тогда, когда парень в выглаженном белом костюме хватает его за предплечье, заставляя вернуться к унылому настоящему, а Тэхён мечтал попасть куда угодно, лишь бы не в действительность. В ней он всё также был никем для жизни, — всегда бурлящей и бесконечно сменяющейся днём и ночью. Шатен в этой жизни был камнем, которым резали волны, затачивали. Но он и с места не сдвинется — его всегда безучастно обойдут. — Ты вообще меня слышишь? — повторяет наверняка не в первый раз возмущённый парень, заглядывая в светло-карие глаза Тэхёна. — Может, хватит уже вопить? — Ким держится до последнего, пусть и злость доходит до него достаточно долго. — Оглянитесь вокруг: все смотрят. Это неуважительно как минимум к ним. Против свирепых и невежливых людей всегда нужно пользоваться деликатностью и учтивостью, раздавливая их внутренне пылающее недовольство — они ничего не смогут сказать тебе против. Так всегда учили его родители, и, как ни странно, крики и претензии мгновенно прерываются, растворяясь тишиной в морозном воздухе, и его руку больше не окольцовывают чужие холодные пальцы. Наверняка вечером на коже он заметит едва видные синяки, пусть и был в пальто. И синяки эти отдадут бессмысленным холодом, на который Тэхён закроет глаза. В его душе холода больше, нежели на улице в свирепую зиму и сильный снегопад. — Н-ну… — вновь вклинивается Намджун, незаметно для всех слегка разводя руками и отодвигая этих двоих подальше друг от друга. — Может, в качестве извинения, мы можем купить кофе и заодно найти салфетки в ближайшем кафе через дорогу? — Вы что, шутите вдвоём? — не унимается парень. Высокомерен и напыщен, красноречив и прекрасен. В этом мире таких людей слишком много. Практически каждый седьмой будто под копирку содран с тех самых злодеев в книгах. — Может, вы скажете «извините» и разбежитесь в разные стороны? Что теперь делать с… — Джин, — парень в чёрном слабо дёргает за рукав так называемого Джина. — Я хочу кофе. Пойдём. Ещё буквально десять минут назад Тэ и Намджун выходили из этого заведения с любимым кофе в руках. Ещё буквально десять минут назад ничего подобного и случиться не могло. Ещё десять минут назад Тэхён и подумать не мог, что его серые, однообразные будни перерастут в одну сплошную дрянь с испорченным настроением. И даже когда он покупает нелюбимый латте (потому что он недостаточно сладкий), Тэ просто тихо выдыхает под нос «это просто плохой день», когда знакомый ему бариста Чимин, парень с выкрашенными в розовый волосами и очками на переносице, взглядом спрашивает: «Что случилось?». «Это просто плохой день», — думает и сидит неподвижно, не касаясь кофе, а так называемый Джин испепеляет его взглядом красивых глаз, которым явно позавидовал бы любой. Это всего лишь недоразумение, которое можно замять обычными извинениями. Но видимо, кроме Тэхёна, никто так больше не считает. «Это просто плохой день», — когда на глаза вновь попадается заляпанное пальто и рубашка с пятном под ним. — Может, ты уже извинишься? — складывая руки на груди, Джин сверкает дорогими часами на запястье. А ведь недавно это извинение высмеивал. Фраза «Это плохой день» разбивается на алые осколки. Нет, это не плохой день, это отвратительный человек, который не имеет и малейшего понятия в неловких ситуациях и обстоятельствах, в которых не бывает виноватых. Выдержка постепенно иссякает, когда он глядит на Намджуна, всем своим видом показывая трещащее по швам спокойствие: его брови свелись к переносице, создавая между ними небольшую складочку, а губы были плотно поджаты. Во взгляде Намджуна читалось лишь «Ты должен извиниться», и чёрт, Намджун, ты грёбаный предатель. — Извини, — обернувшись к мальчишке, Тэхён тихо выдыхает скомканные слова, но видимо, он их услышал и лишь незаметно кивнул, явно желая находиться не здесь, не в такой обстановке и не в той компании, в которой тот сидит. — Ну наконец-то, — фыркает Джин и, тряхнув своим запястьем, смотрит на наручные часы, отдающие блеском недешёвой фурнитуры. — Мы уже опаздываем. Пойдём. Не то чтобы Тэхён был злым человеком. Нет, он вовсе не был таким, но как минимум хотел, чтобы парень в белоснежном, выглаженном до идеала костюме споткнулся о порог заведения и перекинулся на грязную улицу. Он злой не на то, что его день испорчен, окропившись хоть в какие-то краски, а на то, что день его друга Намджуна и долгожданный поход в галерею, о котором он грезил всю прошлую неделю работы, отвлекая его от проверки материалов и анализов, был отменён. Насколько Тэ помнил, эта выставка проводится лишь один раз, следующая будет через месяц, а то и два. А может, и не будет. Тэхён совсем не разбирается в этом всём. И вскипает он не от того, что на него верещал какой-то непонятный ему, но красивый парень. Он вскипает, потому что ему срочно нужно расслабиться, и единственным вариантом для этого он видит прийти домой и заняться собственными делами. И ему даже удаётся встать, когда к их столику подходит тот самый бариста с розовыми волосами. — Что это нахрен только что было? — Чимин моргает часто, а под конец рабочего дня подводка, которой он пользуется, слегка поплыла, но он всё также выглядит прекрасно и свежо. — И почему он не выпил кофе? Я так старался… На секунду Пак меняется в лице, любопытство сменяется яркой грустью, но тут же, плюхнувшись на мягкое серое кресло и едва не подскочив на перинах, он наклоняется вперёд, взглядом мечась то по Намджуну, что смотрит на Тэхёна, то по Киму, что смотреть не хочет ни на кого. Чимин глубоко вдыхает огорчённо и тут же заводит руки за спину, развязывая фартук и вешая его аккуратно на подлокотник, дабы не помялся. Этот парень следит тут за всем, словно мамочка. — Всё в порядке, Чима, — улыбается Намджун, махнув рукой. — Просто день не тот. — День не тот? — фыркает недовольно Тэхён, а после смотрит на Чимина, кивая на выход. — Этот придурок в белом не тот, а день очень даже тот. Я просто случайно разлил на парня в чёрном кофе. Минута молчания. И Чимина пробивает на громкий заливистый смех. Он всегда искренен в своих эмоциях. И самым ярким лучом на бесцветном небе Тэхёна будет именно его друзья. — Серьёзно? И всё? — парень смеётся, пряча глаза за ладонью. — Господи, и это причина, по которой вы мне распугиваете посетителей? Тэхён, ты вообще похоже сейчас лопнешь, раз так дуешься. Чимин словно любимый аромат раф-кофе в этом всём дерьме, которое сейчас вылили Тэхёну на уши. Этот паренёк всегда улыбается, веселится, светится и готовит лучший ароматный кофе только для него. Как минимум Тэхён так думает, хотя прекрасно знает, что для владельца «Тёплый-Ламповый» важен каждый клиент и напитки он делает замечательными для каждого, кто приходит сюда. От Чимина пахнет зефиром и зёрнами арабики, отчего на лицо сразу наползает улыбка. Этот мальчик и правда солнце в холодные пасмурные дни. — Надеюсь, они гетеро, потому что геями они быть не заслужили, — фыркает Чимин, тут же глядя на Намджуна. — Извини, Намджун-а. — Я привык, — сквозь смешок отвечает ему старший. Напряжение, которое повисло в воздухе, медленно сошло на счастливое «нет». Оно просто испарилось с приходом Чимина. Стало легко, даже голова перестала выть и пропускать слова спустя тысячу лет, словно ты застрял в две тысячи третьем, пока остальные ушли далеко в Киберпанк и новые технологии. Тэхёну сейчас важно расслабиться, и он устало прикрывает глаза, начав: — Я, наверное, пойду домой, — уже вставая и подцепляя свою сумку с документами, говорит Тэ. — Куда это? — тут же протянул к нему руку Чимин, перегибаясь через весь стол. — С такой кислой миной ты никуда не пойдёшь. Нам нужно выпить! — Да! — тут же подхватывает Намджун. Он всегда всеми конечностями за любой движ, хоть с парашютом прыгай или с крыши на одной верёвке, которую держит один из них — Намджун согласится. — Нет, — тут же отрезает Тэхён, потягиваясь. — У меня много работы, а ещё я сильно устал. Увидимся завтра. Уходя, Тэхён уже практически ощущал, как эти двое переглядываются между собой. Этот вечер не оставит его одного. Одного его не оставит и стопка бумаг, куча медицинских карточек, которые он берёт домой для облегчения работы; ни в коем случае не оставят «Масоны, что оценили появление 5G» на фоне. Иногда ему кажется, что он действительно делает что-то не так. Когда ложится и встаёт в одно время. Когда завтракает, обедает и ужинает так же в одно время. Всё идёт, словно по сценарию, не собираясь останавливаться. Его пытались спасти, но он топил себя сам, потому что ему не нужно ничего из развлечений, отношений и искусства. Ему не нужны книги, в которых будут описаны чувства, которых он никогда не ощущал. Ему не нужны картины, на которых будут изображены виды, которых он никогда не видел. Ему нужен лишь алкоголь в одинокие вечера, — не такие «одинокие» как сейчас, — и друзья, с которыми он встречается иногда в «Тёплый-Ламповый». Ему нужен в первую очередь лишь он сам и еда, о которой он вспоминает не сразу. Плетясь на кухню, он был уже практически уверен, что этот день закончится на жареной курочке и крепком зелёном чае, который он будет пить в своей пижаме с барашками. Но сейчас не о ней, а о еде. — Забыл… — тяжело выдохнув, Тэхён смотрит на полупустой холодильник с двумя помидорами, одним яйцом и сосиской. Набор холостяка, что ещё можно сказать. Живёт он один, поэтому неудивительно, что некому сходить в магазин, пока он работает. Доставая сосиску, Тэхён секунд с двадцать смотрел на неё, не понимая, куда его жизнь катится. Кажется, ему самому вовсе ничего не надо, но эта одна сосиска в холодильнике… Звонок в дверь. И на лице снова улыбка, пусть и измученная. В конце концов, где-то глубоко в душе он надеялся на этот звонок и, открывая дверь, не удивляется растрёпанной розовой макушке, что была где-то по нос Намджуну. В обеих руках старшего — пакеты с бутылками, громко звенящие друг об друга, а в руках Чимина пакет, но поменьше с упаковками чипсов и других снэков. Что ж, раз не сосиска, так чипсы с сидром и чем покрепче. — Йоу, ты действительно думал, что мы оставим тебя одного? — резко начинает Чимин, сразу же заражая Тэхёна хорошим настроением, едва пробивающимся сквозь усталость. — Держи и не стой в проходе, дай пройти. Вручая пакет с «едой», Чимин заходит первым, как в собственный дом, стягивая тяжёлые ботинки на высоком каблуке. Каждый раз, поглядывая на обувь этой «розовой плюшки», вспоминается не его кафе, а то, что этим ботинком можно кого-то убить. Либо как минимум выбить глаз. Пока Тэхён закрывал двери, где-то позади уже слышался громкий смех Чимина и его «Сосиска? Серьёзно?». Намджун ободряюще хлопает тяжёлой рукой по плечу: — Ну ничего, это не самое худшее, что могло скрасить твой вечер, — улыбаясь, шепчет Намджун, пока его руку скидывают со словами «Тащи уже свою задницу в гостиную». Не сказать, что Тэхён живёт бедно, пусть и зарплата у него не настолько высокая, как у других врачей. На жизнь хватает, а парень, как обычно, не жалуется. Он проходит вслед за Намджуном и садится прямо на пол, поджимая под себя ноги в мягкой, светлой пижаме. Каким бы грозным на вид ни казался Тэхён, — уют в постели и мягкость его любимой пижамки стоят на первом месте. — Ну что ж, — поднимая бутылку пива, Намджун улыбается. — За прекрасный вечер? — За отличный вечер! — громче повторяет Чимин и чокается со всеми горлышками бутылок. — Чин-чин! Тэхён расслабляется. Впервые полностью за сегодняшний день, пусть и тот был наполнен лишь одним событием, отличавшим этот день от всех остальных. Он внимательно наблюдает, как Намджун ухмыляется, разглядывая бутылку Чимы, а после с улыбкой стукает собственным дном о горлышко склянки ничего не подозревающего Чимина. Он думал, что это очередной способ чокнуться. Но когда пена быстро начала подниматься, вытекая из бутылки, Чимин внезапно осознал, что его надули, как лоха последнего. — Намджун! — вскакивая, Чимин громко начал смеяться, не зная, что делать с алкоголем, не перестающим пениться и вытекать. Смех прокатывал по гостиной ещё в течение часа, может полутора, когда разговоры понемногу начали исчерпывать себя. Они обсудили всё: от гей-радара Чимина до пижамы Тэхёна. Интеллектуальные разговоры сменились низкокачественными шутками, но даже так этой тройке было смешно. Им всем далеко за двадцать, но даже так они умудряются шутить «дедовские шутки». После тяжёлого рока, включенного Чимином, последовала медленная музыка, пробивающая на слёзы, которую заставил поставить Намджун. Всем казалось это хорошей идеей: расслабление и покой после четырёх бутылок каждому, но все передумали сразу же, как только Чимин начал плакать. Сильно. Цепляясь за штаны Тэхёна, тот лежал на полу весь в крошках от чипсов и пустых бутылках: — К-как ты вообще живёшь, — всхлипывая, твердил парень уже добрые десять минут. Его пьяный бред и веселил, и уматывал одновременно. — Ни объятий перед сном, ни поцелуев в душе. Как вообще? Тэхён лишь закатывает глаза, глубоко вдыхая: Чимин самый нестойкий из всей компании к алкоголю, а когда его уже заносит, он не может остановиться — говорит, что в голову взбредёт, лезет ко всем целоваться и обниматься. Единственный, к кому он не лезет — Намджун, который однажды прописал ему хороший пинок под зад на одной из вечеринок. Этот ходячий зефир не знает, что такое одиночество из-за личного шила в заднице. Он всегда найдёт, что поделать, с кем поговорить и чем развлечься. Проще говоря, даже когда он один — он не один. Шатен зарывается пятернёй длинных, изящных пальцев в волосы, оттягивая их слегка на макушке — в комнате до того стало душно, да и запах стал спёртый, что мысли о том, проветрится ли квартира за ночь вообще, стали появляться сами собой. Он шарит рукой по полу, едва справляясь с лёгкой дымкой сознания и ощущением расслабленности. Нужный контакт попадается на глаза практически сразу, хотя, что тут искать — у Тэхёна всего пять контактов, которые он набирает регулярно, и один, на который он смотрит, но никогда не позвонит владельцу номера. — Алло? — с той стороны донёсся хриплый, немного грубый голос, но Тэхён прекрасно знает, какой Юнги душка, когда дело касается его парня. — Привет, Чимин у меня, — расслабленно выдыхает Тэ, смотря на плачущего розоволосого. — Правда он немного… — Подвыпивший? — Подвыпивший, да, — с той стороны послышалось копошение. Юнги уже собирался. — В общем, забери его, пока он мне потоп не устроил. — Буду через двадцать минут. Когда послышались гудки, Тэхён долго всматривался, как Чимин утирает кулаками слёзы, растирая глаза — этот парень совсем не знает, как сдерживать себя. — Ты такой одинокий, — глотая слёзы, шепчет Чимин. — Никто не может согреть тебя… — Я не одинокий, — вклинивается раздражённо Тэ. — Тише, блять, — угрожающе шипит Чимин, блеснув глазами. — Ты такой одинокий… Сквозь смех Намджуна, который пытается отлепить Чиму от барашков на штанах Тэхёна, парень встаёт и кидает тихое «Я принесу тебе воды», уходя на кухню. На столешнице так и осталась одинокая сосиска, от которой на слегка перекошенном лице появляется улыбка — он явно что-то делает не так. Смотря в зеркало в прихожей, Тэхён хлопает себя по щекам, пытаясь протрезветь. — Стой, Чимин, не надо! — громкий голос с прихожей заставляет Тэхёна войти туда осторожно, словно он не в своей квартире вообще. — Не блюй в вазон! — Отстань, мне грустно! — сквозь судороги говорит Чимин, держась крепко за большой вазон с высоким растением. Вот что-что, а за растениями Тэхён любил ухаживать. Просто знал, что это нужно делать и всё. — Пак Чимин! Ждать долго прихода Юнги не пришлось, буквально через пять минут, проведённых в туалете над Чимином, в дверь раздался настойчивый звонок. Намджун открыл дверь, пропуская во внутрь брюнета, ростом не выше, чем Чимин. Он смотрит с жалостью на собственного парня, пока тот крючится на полу от интоксикации около туалета под бдительным взглядом Тэхёна с водой в руках. — Ну что за парень, — с улыбкой выдыхает Юнги. Мину не отвратительно смотреть на это, он лишь с заботой присаживается рядом, будто остальных и вовсе нет. Гладит Чимина по спине и шепчет тихое «Всё будет в порядке, Минни». От этой картины хочется и самому проблеваться, захлебываясь по собственной воле в слезах умиления. Именно поэтому Тэхён и не читает книги, не смотрит мелодрамы, — вообще ничего из кинематографии не смотрит, — из-за личной сохранности собственной психики. Кто знает, на что горазда эта ваша «любовь», в которую он не верит. Давным-давно он дал себе определение этому понятию. «Любовь» — ни что иное, как личное самовнушение, определяющееся привязанностью к тому или иному субъекту, вызывающее положительные эмоции и дающее человеку то, что бы он хотел почувствовать. Это так, как врач самому себе. — Вам не нужна помощь? — Тэхён смотрит внимательно на Намджуна, взявшего пьяного розововолосого под одну руку, и на Юнги, что взял под вторую. — Я могу помочь донести его до машины. — Не обижай нас, мы до сих пор сильные, — фыркает Юнги, подкидывая руку своего парня на своём плече, крепче ухватываясь за неё. — Стойте, — умоляет их всхлипывающий, ослабевший Чимин. — Я отдам ему половину заботы, пожалуйста… Он такой одинокий, посмотрите на него, умоляю вас, прошу, оставьте меня здесь… — Да помолчи уже, — смеясь, произносит Намджун. — Пока, Тэхён. По правде говоря, Тэхён больше хотел проветриться по дороге к машине Мина, чем помочь. У него у самого-то практически не осталось сил: голова кружилась и гудела, а ноги еле волоклись через груду пустых бутылок и три пакета, оставленных ребятами. Он позаботится об этом завтра утром, а пока падает в мягкую и прохладную кровать один, поджимая под голову мягкую перьевую подушку. «Любовь» — ничто иное, как личное самовнушение, — думает Тэхён перед сном.

***

Чонгук сильно трёт чёрную рубашку, а в мыслях одно-единственное: «Лишь бы не порвать, лишь бы не порвать», диктуемое безмолвно, словно мантра. Где-то на фоне слышится альбом Ланы Дель Рей, который он уже заслушал до дыр. «Born to Die», и Чонгуку действительно кажется, что он был рожден, чтобы умереть. Подмахивая головой в такт, Чонгук протягивает перед собой мокрую, но наконец чистую рубашку, довольно улыбаясь. Выжимая из неё всю воду, он в последний раз трясёт её, чтоб уж наверняка, и вешает ближе к батарее на вешалку — всё-таки это не лучшая идея развешивать мокрые вещи в мороз на улице. Он грешил таким в детстве, но не теперь ведь. Потягиваясь, парень едва ли не падает на мягкий диван, стоящий в его квартире-студии, и кошка, лежащая и мирно посапывающая на нём, проснулась моментально, встревоженно заурчав. — Тише, Поппи, тише, — улыбаясь, брюнет сразу же подсел ближе к животному, гладя её. Поппи — кошечка без глаз, была такой ласковой и старой, прошла так много вместе с Чонгуком и никогда не оставляла его одного. Кто он такой, чтобы так легко пугать незрячее животное? Трясь об урчащую Поппи щекой, Чонгук тяжело вздыхает — сегодня был тяжёлый день, и до того напряжённый, что ему кажется, словно только это маленькое чудо может помочь ему возродиться из пепла, словно тот ещё феникс. Следующей песней на пластинке была «Million dollar man», такая спокойная, но заставляющая где-то глубоко сердце заходиться в бешеном темпе, особенно, зная перевод. Каждый раз эта песня напоминает ему Сокджина — такого дорогого на вид и сердцу. Проще будет сказать, что Чонгук умрёт, отравившись таблетками, чем без его «Ты так красив» и «Твоя картина потрясающая», хотя остальное встречается гораздо реже. Проще сказать — «никогда». Это уже больше похоже на болезнь, но Чонгук этого не понимает и понимать не хочет. На телефон приходит сообщение, и Чонгук не медлит — сразу же хватает гаджет, читая сообщение от «Джин» с многообещающим сердечком зелёного цвета. Хотя какая разница, какого цвета там сердце? Чонгук видит его всё равно чёрным и считает это лучше любого цвета, ведь только чёрным по белому диктуется правда. Короткое «Открой мне дверь» заставляет кроличью улыбку показаться на лице этого мальчишки, оголив его припрятанную под губой милейшую родинку, в которую Сокджин никогда не целовал. Чонгук открывает дверь не сразу, сперва перед зеркалом приглаживая смольные волосы. После часа, проведённого за журналами и художественными сборниками, танцами под пластинки Ланы, его прическа, мягко говоря, выглядит не лучшим способом. Сокджин не любит уют, Сокджин любит роскошь. Особенно, когда роскошь на Чонгуке. — Привет, — с улыбкой Чонгук открывает двери и пропускает внутрь не разувающегося парня. — Я как раз ужин готовил. — По запаху и так понятно, — хмыкает парень, хрустя шеей. Они встречаются уже около двух лет, с того момента, как Чонгук познакомился с ним на последнем курсе универа. И Чонгук всегда говорит, что он счастлив в этих отношениях. И не врёт. Его глаза действительно сверкают аквамарином рядом с этим парнем в элегантном костюме. Сокджин всегда выглядит так, словно сошёл с обложки журнала, но обычно он сходит со своего белоснежного мерседеса. Всё, что носит Сокджин, — белоснежного цвета, а Чонгук, словно непроглядная мгла: чёрная футболка, штаны, носки, обувь и даже нижнее бельё. В ушах у Чонгука чёрные серьги-колечки, а макушка выкрашена в смоляной, чёрный цвет. Эти две противоположности никогда не должны были сойтись, но они сошлись. — Подай мне воды, — Джин встал посреди студии, доставая свой телефон и что-то проверяя. «Да, конечно», — всё, что отвечает Чон на любую его прихоть. И никогда не жалуется, потому что ему нравится видеть улыбку на лице Сокджина. Нравится смотреть, как он благодарно кивает и забирает стаканы. Нравится, как гордо он идёт рядом с ним по улицам или магазинам, покупая всё, что посчитает нужным для своего парня. Можно ли было назвать Сокджина «папиком»? Возможно. Но Чонгук всегда называл его «своим парнем» и никак не считал себя некой «содержанкой». Отпив едва три глотка, Сокджин отдаёт стакан обратно и кладёт телефон на столешницу, пройдя к полотну, стоящему на мольберте. Шатен разглядывает картину с секунд тридцать, молчит, думая над чем-то своим, не позволяя внутреннему «чему-то» вырваться наружу. — Она ещё не закончена, но я очень стараюсь над ней, — с улыбкой начинает Чонгук, стоя позади Сокджина, и уже тянется обнять того со спины, но… — Цвета абсолютно не сочетаются, — хмыкает парень раздражённо и оборачивается к растерявшемуся Гуку. — Зайчонок, ну неужели так тяжело подписать все краски, чтобы листья на деревьях не были красными, дорогой? Чонгук не двигается, долго смотрит в глаза своей любви, но не видит ни одного отличающегося между собой оттенка. Когда-то давно, ещё в детстве, отец объяснял цвета своему сыну. И Чонгук был точно уверен, что глаза его парня не чёрные. Потому что «чёрный» — это совсем другое. Это не такое обжигающе опасное. Это не такое открыто страшное, это не такое сумасшедше пляшущее на чувствах. Это не такое роскошное. Вглядываясь в глаза своей любви, Чонгук видел нечто иное, что наивная душа пыталась игнорировать. Сокджин стоит молча с пару секунд, поддевая подбородок застывшего парня и вздёргивая его, приближается непозволительно близко, выдыхая прямо в губы: — Листья не могут быть красными, ты понимаешь, зайчонок? — Чонгук смотрит, не моргая, пока сухие губы шатена соприкасаются с его, вечно влажными из-за бальзама со вкусом вишни. — Впредь подписывай цвета. Сокджин отстраняется и не успевает пойти на кухню, как замечает кошку, что вылизывалась на тумбочке, где лежало около пяти различных журналов. На секунду он кривится, когда на мордочке не видит глаз, а лишь шрамы на голой коже, где шерсть не отросла обратно, но после его внимание привлекает к себе лежащий рядом гороскоп. Или будет лучше сказать, что кошка сидела на глянце, вылизываясь. Подцепив журнал двумя пальцами, словно что-то отвратительно, Джин разглядывает изображённые на главной странице знаки зодиака, кидая через плечо застывшему Чонгуку: — И ты веришь в этот бред для детей? — Сокджин никогда не церемонился со словами. Он всегда был прямолинеен, и Чонгук это понимает, но где-то глубоко внутри него зарождается обида. Он понимает, что это неправильно, что его парень, его любовь не должна так говорить. Сглатывает болезненный комок и молча выдёргивает гороскоп из рук парня, одаривая его негодующим, искренне непонимающим ничего, взглядом. Зачем он такое говорит, если знает, что Чонгук любит астрологию? Зачем он говорит такое про его картины, если Чонгук потратил на неё весь прошлый день, встав около пяти утра? Зачем? Но Чонгук вновь проглатывает слова, просто пряча журнал в один из выдвижных ящиков его собственноручно собранного стеллажа, даже не увидев, что кинул он его поверх собственных рисунков карандашом и блокнота-скетчбука. — Ну, не горячись, крольчонок, — обнимая Чонгука сзади, Сокджин выдыхает ему на ухо, утыкаясь в влажные после недавнего душа, волосы. От Чонгука пахнет травами и ягодами. Настоящий лес после дождя, никак иначе. — У нас обоих был плохой день, может… скрасить этот день прекрасный вечер? Большая ладонь ложится на бедро Чонгука, и тот мгновенно вздрагивает. Он дёргает плечом, сглатывая обиду: — Ужин может подгореть. — Давай выключим сковороду и вместе получим удовольствие, мм, крольчонок? Джин покачивается из стороны в сторону под такт «Lucky ones», ведя ближе к кухне и выключая огонь на газовой плите. Чонгук — тот ещё винтажный фетишист, никакие новые технологии, как бы удобны они ни были, не скрасят аромат газа при включении плиты. Первый поцелуй пришёлся куда-то под ухом, обминая родинку на шее. Холодные пальцы задирали чёрную футболку, проходя острым льдом по тёплой, бархатной и светлой коже. У Чонгука кожа, словно мрамор — светлая, с красиво просвечивающими мускулами. И когда Джин валит его на кровать, Чонгук закрывает глаза. В этой студии ему тепло и уютно, но холодное тело, за которым он чувствует себя защищённым, возвращает его в реальность. Но по правде говоря, Чонгук хотел вернуться в какую угодно реальность, лишь бы не в эту. Особенно когда Джин растягивал его грубо, сразу с двух пальцев, шепча «потерпи». Не сцеловывал пунцовость с щёк и не обнимал, когда руки брюнета тянулись, словно к единственному, что может сделать его счастливым. Как ту девушку, про которую пела Лана в песне. Про себя. Чонгук привык, что его переворачивают на четвереньки, утыкая лицом в мягкие подушки, заставляя открыться, но не взглянуть в глаза. Ощущения, больше напоминающие кидок через бедро, чем нежный секс с любимым парнем. Чонгук не был из привередливых людей, и он был просто счастлив, что Сокджин с ним, а не с каким-нибудь другим парнем. И когда Джин дышит на ухо сбито, сжимая пальцами бока до синяков, брюнет ощущает где-то глубоко в груди, что что-то идёт не так. Но Чонгук счастлив, потому что после его кладут аккуратно на кровать, обнимая со спины и говоря тихое «Спокойной ночи, крольчонок». Чонгук уверен, что это любовь. «Потому что «любовь» — это компромиссы, на которые всегда идёт один из людей в паре», — осознаёт Чонгук, засыпая. И он всегда готов пойти на уступки своему любимому.