1000 и 1 оттенок

Время замерло в этом чертовски маленьком для всего мира помещении. Музыка больше не долбила по ушам, пьяные подростки не тёрлись о тебя раскрепощёнными и потными телами, зажимаясь по углам и целуясь. Они неконтролируемые, не могут даже сдержаться при виде кого-то. Может ли Тэхён назвать себя подростком? Нет. Ему просто это нужно было. Нужен был этот оленёнок Бэмби, так отчаянно задыхающийся в собственных переживаниях, о которых Тэ даже не слышал. Каждый из людей сгорает дотла в определённые моменты, словно звёзды, гаснут, падая во мрак. Это ощущение потерянности, когда ты продолжаешь идти по определённому сценарию, не собираясь ничего менять. Ты можешь, но не хочешь. Ищешь тысячи оправданий чему-то, что делает больно, режет наживую и вскрывает без анестезии. Ты варишься в котле из собственных переживаний, затолканных глубоко в душу, проглоченных вместе со слезами. Тэхён это знал. И знал, что этому парнишке чертовски паршиво. Он так думал. Отстраняясь, Ким вглядывался в растёртые светло-голубые глаза юноши, что сидел перед ним. Это не похоже на прекрасный момент, о котором мечтают другие люди. Это поцелуй. По пьяни. Не больше. — Извини, — тихо выдыхает Тэ, убирая свою руку, ещё с секунду глядя в глаза парня. — Д-да, — Чонгук кивает быстро, словно не понял, что вообще произошло. — Всё в порядке, забудь об этом. Тэхён кивает, когда парень просто встаёт, придерживая собственное размякшее тело, опираясь о мягкую кровать, на которой посапывал отключившийся Чимин. На секунду Чонгуку показалось, что тот улыбается, словно ему снится самый прекрасный сон в мире, но лишь на секунду. Гук старается не смотреть на Тэхёна, старается вообще выкинуть это всё из головы и никогда больше не вспоминать. Дома его наверняка ждёт Джин. Дома его наверняка ждёт любимый. Тэхён выдыхает только тогда, когда различает среди всей какофонии звуков, что внезапно стала вновь ощутимой, хлопок двери собственной комнаты. Парень ушёл, исчез плотной тенью по стенам, а Тэхён так и остался сидеть на полу, опираясь спиной о собственную кровать, вслушиваясь в мерное сопение Чимина. Шатен откидывает голову, глубоко вдыхая: ему правда есть над чем подумать. Но не сегодня. Сегодня он слишком сильно устал, и ему пора уже разогнать всех этих студентов.

***

Ходя между стеллажами магазина, Тэхён медленно сгребает бич-пакеты в корзину, тяжело вздыхая. Зарплаты патологоанатомов не настолько высоки, чтобы покупать хорошее мясо и довольствоваться ужинами в ресторанах и других кафе. Все свои деньги Тэхён тратит на оплату счетов, кофе и выпивку, которая всегда стоит у него в мини-баре, хотя каждый раз задаётся вопросом «зачем?», если друзья всё приносят с собой. И так каждый раз. Шатен останавливается около стеллажа с тетрадями и блокнотами, сам не осознавая, зачем. Долго смотрит на самый дешёвый, из крафт-бумаги, что лежит на самой нижней полке. Тэхён присаживается на корточки и достаёт один, крутя его в руках. Отчего-то луна перед глазами и тёмное помещение, аквамарин, собранный со дна океана, и губы, на вкус ощутимые как внутренняя боль, с которой, отчаянно боровшийся парень, больше не справлялся. — И зачем оно мне? — тихо бубнит под нос тот, тяжело вздыхая и откладывая блокнот обратно. Встаёт, делает два шага и вновь замирает, оглядываясь. Возможно, Чимин прав. Возможно, Тэхёну действительно одиноко и всё это время он, сам того не подозревая, погребал себя заживо в этой глубокой яме, которую выкопал своими же мозолистыми руками. Непрошенные воспоминания сами собой всплывают, в самых детальных красках. В юности Тэхён был неугомонен, хотел получить своё любой ценой, забирал это «ценное» у тех, кому оно принадлежало, и растаптывал самое прекрасное своими же ногами. Не боялся ожогов крапивы, рвал розы руками, загоняя шипы под кожу. Иногда он хочет сказать себе, что нужно прислушиваться к советам Чимина и Намджуна, принимать помощь Юнги. Ведь они его друзья, его коллеги и просто знакомые, люди, что помогают и поддерживают, пока его внутреннее «я» этого не осознаёт. Именно в такие моменты хочется сказать себе «стоп», но Тэхён не говорит. Он продолжает игнорировать собственные ощущения и чувства, которые скоро, совсем скоро его поглотят. И он вспомнит друзей, которые хотели ему помочь. Которые делали это не для того, чтобы в будущем получить отдачу. И Тэхён это поймёт. Но сейчас у него есть дела поважнее. Он отложит самокопание в долгий, самый нижний ящик его заваленного бумагами стола. Ким не чувствует себя одиноким. Вовсе нет. Поэтому он просто идёт на кассу, так и оставив блокнот лежать на нижней полке одним-единственным экземпляром. Одним-единственным. С каждым днём на улице становится всё холоднее, и шатену кажется, что как только выпадет пушистый снег, он точно укутается в тёплый плед и откроет любимый ликёр с шоколадом. Тэхён не алкоголик, — может немного, — ему просто нравится пить, ведь в другом он не видит удовольствия. Можно ли его назвать зависимым? Решать не ему. Дома его как всегда будет ждать чистое и тихое «ничего». Ни человека, что обнимет, ни горячего вкусного ужина. Ничего. Абсолютно ничего. И Тэ с этим смирился. Он никогда и не стремился к семейному благополучию, не думал о том, что должен обязательно обзавестись человеком, словно это какое-то животное, которое можно взять из приюта. Ещё в детстве, когда он понял, что его привлекают парни, Тэхён почему-то знал, что к тридцати годам он однажды проснётся один в постели. И это не страшно. Человек, видящий смерть, ничего не боится? Возможно. Парень ставит пакет на стол и медленно достаёт покупки, разглядывая лапшу быстрого приготовления, молоко, три банана и упаковку сосисок. Иронично даже как-то. Когда он был поменьше, все его мысли были устремлены на то, что в двадцать пять у него будет собственная компания и он будет крупным бизнесменом. Он откинул все желанные мечты. Абсолютно всё, что заставляло его вставать по утрам в детстве, сейчас горит синим пламенем в общественном мнении. Он гей, а значит, не может мечтать, не может гулять, не может веселиться. Этот мир жесток, и это правда. Этот мир дискриминирует и это тоже ужасная, ноющая тупой болью в висках, правда. Самая отвратительная из всех, которые когда-либо доводилось ощущать на себе Тэхёну. Место, из которого он не мог выбраться — его же пыталось задавить и затоптать. Когда-то давно, ещё будучи подростком, Тэхён мечтал стать писателем. Хотел, чтобы его книги читал весь бренный и жестокий мир. Он мечтал научиться играть на саксофоне и разъезжать маленьким дружным бойз-бэндом, словно «Битлз», по самым большим странам Европы. Тэхён мечтал, но затолкал это всё в большой чёрный ящик, повесил на него тридцать пять замков и навсегда про него забыл в родительском доме. В конце концов, Тэхён мечтал быть любимым. Парень оседает на диван, не включая даже телевизор, хотя раньше, придя домой после работы и похода в магазин, единственным его спасением была какая-то программа про животных по типу «В мире животных» или «Discovery». Он закрывает глаза и просто старается дышать глубже, успокоиться, отогнать эти мысли от себя, забыть про них. Он хочет развернуться и увидеть рядом с собой кого-то, кто будет улыбаться ярче, чем всем остальным, даря своё тепло и лучи света, осветляя тот мрак, в который он окунулся. По ночам Тэхён обнимает подушку, вечно твердя себе, что он не одинок. Но обычно самые печальные люди в этом мире те, кто говорят, что всё в порядке, улыбаются, хотя не должны. Прячут эмоции и лишь наедине с самими собой разбивают посуду и скручиваются напополам от той боли. И у каждого она разная. Тот парень. Вчера, в чёрном. Он выглядел таким потерянным, словно бежал так долго зачем-то и внезапно понял, что всё это было зря. И Тэхён не может сказать, что он его понимает. Он никогда этого не чувствовал. Никогда его не скручивало пополам от того, что кто-то его не любит. Никогда Тэхён не чувствовал собственных переживаний. Но Чимин, маленький человек, готовый отдать всё остальным, лишь бы те были счастливы, сказал, что Тэ одинокий. Он просто это сказал, и с того момента началось всё это. Тэхён губит себя, когда достаёт из мини-бара бутылку любимого спиртного. Он не будет пить много. Он просто осядет на пол, как вчера, откинется спиной на собственную кровать и будет долго смотреть на луну через неплотно задёрнутые шторы, надеясь, что кто-то ему поможет. Потому что сам он помогать себе явно не намерен.

***

Чонгук стоит прямо за спиной собственного парня и широко улыбается, сжимая кулаками подол чёрной футболки. В студии Сокджина светло и практически ничего нет, кроме нескольких картин, укрытых серой тканью, всё остальное пространство — пустые белые стены без единого пятнышка или мазка краски, чего не скажешь о квартире-студии Чонгука. Парень уже трижды менял обои и неоднократно извинялся перед хозяйкой квартиры — милой соседкой Лией, но каждый раз она не принимала деньги, которыми Чонгук пытался загладить свою вину, а лишь усмехалась, что из-за её пухлых щек почти не видно было глаза и говорила: «Ради мечты хоть потолок изрисуй». Гук не выходил из квартиры и мало ел, отвлекаясь лишь на попить, сходить в туалет или съесть жалкое яблоко. Ну и на приём лекарств. Брюнет перепачкал руки, шею и даже половину вещей, сейчас стоя за спиной Джина и нервно перебирая ткань своей одежды и пальцы, не понимая, куда деть собственное напряжение, волнение, страх того, что не понравится. Но как эта картина может не понравиться? Чонгук так старался, спал на полу, когда сил не оставалось, чуть не забывал кормить кошку. Как эта картина может не понравиться? Чонгук полностью уверен, что он выполнил свою задумку на сто баллов. — У меня не синие губы, — хмыкает Сокджин, разглядывая собственный портрет, себя в чёрных открытых пионах. — Это действительно красиво, но что нам делать с моим мертвецким видом, мм? До Чонгука не сразу доходит осознание. Улыбка медленно сползает с его лица, и невроз перерастает в испуг. Неужели Джину не понравилось? Действительно всё так плохо? Брюнет выглядывает из-за широких плеч аккуратно, стараясь не создавать много шума, и долго всматривается в поистине красивое нарисованное лицо его любимого. Этот портрет занял у него три дня, семьдесят два часа его жизни. И Чонгук действительно не понимает, что не так, потому что какой бы ни была бледность его любимого, она красива. Чонгуку нравится Сокджин любым. — А что не так? — тихо переспрашивает Чонгук, сглатывая и вглядываясь в злые глаза Джина. — Ты действительно не понимаешь, сладкий? — холодные пальцы провели по скуле, перешли на губы и спустились на подбородок, задирая его так, чтобы Чон смотрел ровно в глаза. И никуда больше. — Скажи мне, кем ты хочешь стать, дорогой? — Художником?.. — Чонгук смотрит в любимые, дорогие ему глаза, которым бы он посвятил не одну картину, потратил не семьдесят два часа, а намного больше. Почему же сейчас Джин выглядит таким огорчённым. — Это моя мечта. Я-я хочу, чтобы мои картины увидели и… — И ты думаешь, художники рисуют так, словно живые люди — это трупы? — хватка на подбородке усиливается и Чонгуку кажется, что его челюсть сейчас треснет. — Даже если я художественный критик и у меня есть связи, ты рассчитываешь, что я покажу миру любую картину своего крольчонка, мм? Гукки, этот портрет должен быть идеальным, запомни уже. Ты подписал цвета, как я тебе сказал? — Да, — кажется, словно Чонгук вот-вот заплачет. — Молодец, а теперь иди и перерисуй своего любимого с прекрасными розовыми губками и добавь румянца. Я ведь не мертвец, в конце концов. Джин отпускает Чонгука, но последнему кажется, словно его толкают в пропасть, и он летит с такой скоростью, что даже поймай его кто-то, он разобьётся насмерть. Эта смерть будет самой желанной. Но Чонгук держится, смотрит в широкую спину Джина и ловит себя на мысли, что должен стараться сильнее. Ведь он не хочет разочаровывать своего парня. Он не хочет видеть на этом прекрасном лице злость, грусть и самое ужасное — боль. Боль от того, что у его парня руки не из того места растут. Слёзы начинают идти лишь тогда, когда Чон приходит домой. Стоит перед смятыми эскизами, раскиданными по полу. Стоит и смотрит на собственные старания, которые разочаровали Сокджина. Это походит на зависимость. Это походит на болезнь. Это походит на насилие. Но Чонгук терпеливо открывает несколько тюбиков краски, которые ему помогала подписывать его соседка, выдавливает на палитру, сглатывая обиду. Он чувствует, что вот-вот разревётся, но он должен быть сильным. Этот путь он выбрал сам, он обязан пройти через огонь ради собственной мечты. Растил её с детства, лелеял и не позволял другим топтать этот цветок. Пусть растопчут его: заколотят ногами, переедут поездом, отрежут волосы, но не смейте трогать его мечту. Она помогает ему каждый раз вставать. Каждый раз он встаёт, потому что ему есть, к чему стремиться. Чонгук всхлипывает громко, когда достаёт очередной нетронутый холст. Чонгук начинает плакать, когда доходит очередь рисовать любимые губы и останавливается. Ему нужно передохнуть. Нужно сказать себе «стоп», дать время на передышку. Пусть он остановится и сделает глоток свежей воды. Пусть он упадёт на кровать и будет гладить урчащую кошку до тех пор, пока его злость не уйдёт. Ведь искусство никогда не создавалось под созревающей где-то глубоко злостью, Чонгук знает. Поэтому он не злится. Он не злится. Он не. Умываясь, Гук надеется, что вода заберёт в сток все его слёзы, а когда он едет в ближайший магазин одежды, надеется забыться среди тканей. Его это расслабляет. Есть время ощутить на себе что-то новое, и это не про эмоции. Есть время задуматься не над тем, понравится Джину или нет, а над тем, подойдёт ли ему эта футболка? Чонгук стоит в примерочной и фотографирует футболку, на которой нарисована картина Винсента ван Гога, и отправляет отцу с коротким: «Она чёрная?». Винсента тоже многие не понимали в начале его пути. Художник словно играл в русскую рулетку, шёл ва-банк, делая то, что не делали остальные. Его первые картины были невзрачными. Неаккуратными, без особой прорисовки. Он только познавал то, что может сделать. Он ещё не владел тем собственным «я», которое видят в его музее, на выставках или в интернете. Любимейшая всеми «Звёздная ночь» и «Цветущие ветки миндаля» не сразу приобрели краски. Ко всему нужно идти, долго и муторно, Чонгук в этом уверен. Чтобы лотос показал свои лепестки, ему нужно пройти долгий путь среди водорослей. «Да. Тебе идёт, сынок», — сообщение от отца появляется практически сразу, и Чонгук выдыхает спокойно с каким-то облегчением. Он долго смотрит на футболку в руках, уже когда идёт домой, едва не врезаясь в людей, но останавливается, слыша знакомый звук колокольчиков. Стоит неподвижно пару секунд, а после уверенно достаёт телефон и выключает его, забывая про всё, что может ему помешать. Чонгук не смотрит ни на кого, идёт к дальнему столику, возле стены, присаживаясь на мягкий диван, и смотрит в потолок. Бездумно как-то и глубоко вздыхает. Ему нужно это всё остановить. Прекратить все эти издевательства над собственной душой, над собственной мечтой. Он готов кричать и биться в агонии, но не позволит оборвать себе крылья. Пусть он останется в этом мире один, но с ним будет слепая кошка и масло; с ним будут гороскопы, несколько виниловых пластинок и хорошая еда. С ним будет его стремление, и Чонгук клянётся сам себе перевернуть весь мир, дабы его заметили. Он тянется к телефону, твёрдо решив, что пора закончить с этим. Пора сказать Джину, что ему больно. Пора попрощаться с болью. — Ты совсем охерел? — знакомый голос выводит из транса, когда телефон выхватывают прямо из-под руки Чонгука. — Сколько можно тебе звонить? Ты решил поиграть в обиженку? Может, объяснишься? Брюнет чувствует на себе взгляды. Много взглядов. Они его едят по кусочку, не останавливаясь. Пару десятков заинтересованных и один, самый важный, такой злой и непонимающий. Былая уверенность растворилась в аромате кофе, людских объятиях и холодном вечере. Сокджин выглядит так, словно сейчас разобьёт этот телефон об его голову. Что-то давно подсказывало Чонгуку, что это неправильно. Всё это неправильно. Эта зима принесла с собой не только мороз, но и осознание того, что сейчас перед ним его любимый человек, но любит ли он Чонгука? Или это всего лишь мания величия, прорывающаяся откуда-то извне? Он отгонял эти мысли от себя на протяжении долгого времени. Гнал их всеми возможными способами, забывался в танцах, пении и рисовании. Он старался забыться в прекрасных книгах о любви, где от ненависти до любви один шаг, но сейчас, чувствуя это в реальной жизни, Чонгук думает, что делал что-то не так. Он хочет как недавно: прийти в незнакомое место, увидеть так много веселящихся людей, что глаза разбегаются, и сидеть одному в комнате, рисуя. Зная, что тебя не достанут. Это ощущение отрешённости, отстранённости от того, что ты так полюбил. И это ощущение хочется забыть, потому что вот же он, перед тобой, человек, который дарил самые лучшие поцелуи, — укусы. Вот же человек, обнимающий так крепко, — царапающий кожу ногтями. Вот же тот, кто… говорил «Я люблю тебя». Разве нет? — Отвечай уже, — в его глазах Чонгук видел собственное несчастье, но старательно этого не замечал. Сокджин замахивается и Чонгуку кажется, словно его сталкивали не каждый раз, а толкнули однажды и всё время волокли по холодному, мягкому снегу. Он не сможет сказать ему «мы расстаёмся», потому что он видит в этих отношениях чувства. Их нет, и это видят все. Даже слепые знают, что это не любовь — это насилие. — Вы что творите?! — громкий вскрик, но удара не происходит, и Чонгук медленно приоткрывает глаза, смотря на розоволосого парня, грозно смотрящего на Сокджина, а после на, с него же ростом, парня с мятными волосами. — Ты кто вообще такой? — фыркает недовольно Сокджин, оглядываясь. — Я кто? — злость Чимина выбиралась из самых недр, словно он приберёг эти чувства для этого случая. — Я тот, кто выбьет тебе через три секунды глаз нахуй. Раз, два, три… Чимин замахивается, но его руку хватает мужчина, высокий и крепкий, оттаскивая от Сокджина. Эта потасовка больше выглядит как лай чихуахуа с шерстью, выкрашенной в розовый, и гордой, породистой собакой-хаски. И Чонгук смотрит на это с таким неподдельным шоком, словно впервые кто-то за него заступается. Словно если бы этого не произошло, Сокджин наконец бросил бы его посреди снега истекать слезами, одного, навсегда привязывая к себе. И Чонгук бы постоянно полз: на ослабевших руках, дрожащий и изнеможённый, словно выброшенная собака пытается вернуться к хозяину. И она вернётся. Будет возвращаться каждый раз, как бы холодно и больно ни было. — Это не твоё дело, — Сокджин снова оборачивается к Чонгуку, но его тут же разворачивают крепкие мужские руки. Гук смотрит долго, на то, как пронзительный взгляд знакомого ему парня испепеляет Сокджина. Смотрит долго на то, как гримаса безразличия на лице любимого сменяется злостью. И где-то глубоко в груди появилось ощущение, словно его поднимают с этого снега. Укутывают в тёплое одеяло и прижимают к груди. Не один человек, а целая семья. Семья не по крови, а по времени. Именно так выглядели эти двое розово-мятных парня, этот высокий крепкий мужчина и парень в пальто с пятном на рукаве. И Чонгук не был точно уверен, сможет ли он когда-то вновь почувствовать себя в безопасности, если только не в этом кафе. — Пошёл нахер, — Тэхён дёргает Сокджина к выходу под аккомпанемент мата с его пухлых любимых Чонгуку уст. — И больше сюда не возвращайся. Тэхён смотрит безжалостно, строго, выталкивает парня на улицу и закрывает прямо перед его носом двери, переворачивая на его глазах табличку с «открыто» на «закрыто». Был ли Тэхён уверен, что это сработает? Нет. Дверь ведь открыта. Он может снова зайти и тогда уже бешеного друга не остановить — он действительно выбьет этому красавцу глаз, а то и все зубы. Но видимо, Сокджин не собирался идти и унижаться ради какого-то дела. Какое-то дело? Тэхён оборачивается и встречается со слезящимися аквамариновыми глазами, которыми любовался несколько дней назад у себя дома. — Ты как, парень? — Юнги первый приходит в себя и касается чонгукового плеча аккуратно. — Чимин, сваргань кофе. Не отвечая, Чимин быстро идёт за прилавок, не обращая внимания на других посетителей. Те, кто давно посещают это кафе, знают, что Чимин не терпит плохого обращения в «Тёплый-Ламповый». И Чимин никогда не извинится перед посетителями, какое бы представление тут ни развернулось. Не хватало ещё, чтобы Чимин извинялся за такие вещи, в мире и то чего поинтересней происходит. Тэхён садится перед Чонгуком, рядом с Намджуном, пропуская мимо ушей типичные расспросы по типу «Ты в порядке?» и тому подобное. Он смотрит неотрывно в светло-голубые глаза, перепуганные, отражающие так много эмоций, что не знаешь, за что ухватиться. А Чонгук лишь кивает, кивает, кивает… Не знает и сам, что делать. Телефон валялся под ногами, когда Сокджин его выронил. Раненую собаку впервые защитили от злого хозяина. — Держи, — Чимин ставит перед Чонгуком большой стакан латте. — За счёт заведения. Чонгук долго смотрит сперва на Чимина, а после переводит на парящий стакан ароматного кофе. Все парни внимательно смотрят за Чонгуком, глаз не спускают, а Тэхён не следит за его действиями. Тэхён следит за его глазами, видя так много эмоций на одном юношеском лице. «Боль» — это парень, который дальше не знает, что делать. — Выпей, — Тэхён говорит коротко и едва слышно, но Чонгук слышит только его и послушно берёт стакан, долго не решаясь сделать глоток, ну, а сделав, замирает, едва заставив себя проглотить. — Как ты? Может, домой проводить? — Намджун оглядывает друзей, а после смотрит на Чонгука. — Н-нет, всё в порядке. — Не ври, мы не заняты. Тэхён смотрит на Намджуна, и в голове одно только: «Что ж ты такой добрый?». Тэхёну не всё равно, но он не согласен всё своё время уделять на этого парня с этими аквамариновыми глазами. Он не хочет, у него завтра много работы. Он не может, у него мало времени, но он самый первый встаёт и идёт к двери, оглядываясь и кидая тихое «пойдёмте». Он идёт ближе, чем остальные, рядом с парнем. У него волосы растрёпаны, и из молнии рюкзака выглядывает пакет из какого-то бутика. Кажется, он спешил и случайно зацепил застёжкой полиэтилен. Тэхён идёт молча, не интересуется, не заглядывает в глаза, хотя так хочется. Но Тэхён уверяет себя, что это всего лишь волнение за человека, которого чуть не ударили. — Ты уверен, что дома его не будет? — Чимин смотрит напряжённо на парня, едва не хватает за руки при первой возможности, а Чонгук и вовсе не сопротивляется, только мелко кивая. — Дай свой телефон. Гук медлит, пытается обработать информацию, но послушно отдаёт телефон. У Чимина руки тёплые, совсем не такие, как у Сокджина. Может, это потому, что кажется, его парень обнимает с нежностью, а не чтобы вдавить в кровать? Может, потому, что этот парень с разноцветными волосами улыбается не измученно, а от счастья? Чон обязательно об этом подумает. Обязательно. — Это мой номер, можешь звонить, писать что угодно в любое время, — улыбаясь, Минни вручает телефон обратно, зажимая тот между пальцами Гука. — Буду ждать звонка, оленёнок. Чонгук стоит ещё с минуту, просто смотря вслед уходящей четвёрке. Они кажутся непостижимыми. Такие разные, неповторяющиеся, любящие друг друга. Сегодня, лёжа на кровати, он не сможет заснуть, пока не напишет Чимину. Он знает это с точностью до одного, знает, что наконец положит своим страданиям конец.

***

— Я думаю, что нужно проведать того парня. Тэхён оборачивается, сидя на кресле перед большой амбарной книгой. Он приспускает маску и смотрит с открытым покерфейсом на друга. — Я так не считаю, — и вновь отворачивается к своей работе, натягивая маску обратно. — Да ладно, брось, ты до сих пор злишься на нас за то, что мы украли его телефон и устроили вечеринку у тебя дома? — улыбается Намджун, смотря на друга. — Было ведь весело! «Весело было только вам», — решает про себя Тэхён, убирая книгу куда подальше и берясь за срочную работу, которую он должен сделать в течение нескольких часов. А то и часу, до прихода лечащих врачей. После «вечеринки» все уходили из его дома навеселе, совсем не целуясь с незнакомыми им парнями. В отличие от Тэхёна, и он даже не собирается об этом рассказывать. — Ну, Тэ? — Намджун отклоняется на спинке стула и смотрит в противоположную сторону секционной. — Что мы должны сделать, чтобы ты нас простил? Тэхён, недолго думая, отвечает: — Подарите мне деньги и найдите клинику, — с усмешкой, скорее ироничной, нежели весёлой. — Ты… — Намджун, глянул куда-то в пол, нервно перебирая пальцами. — До сих пор думаешь об этом? Всё остановилось. Время, работа, абсолютно всё. — Забудь, — хмыкает Тэхён и встаёт, глянув на экран собственного телефона. — Уже обед. И выходит первый из кабинета, идя совсем не в столовую, в которой они с Намджуном обычно проводили время во время обеденного перерыва. Тэхён идёт на улицу в одном медицинском халате и маске, кутаясь уже на подходе, надеясь сохранить тепло на как можно дольше. Всё-таки эта зима будет действительно холодной. Тэхён думает об этом, пока достаёт телефон и нажимает на контакт, подписанный как «Мама». Раздаются три долгих гудка, длиною скорее в жизнь, нежели в несколько секунд. Где-то в глубине души, на затворках сознания, внутренний Тэ шепчет «сбрось», просит больше никогда не звонить по этому номеру, но физическое тело стоит неподвижно, пробираемое холодом улиц и собственного страха. — Ты снова сюда звонишь? — хрипловатый голос по ту сторону заставляет Тэхёна облегченно выдохнуть — ему по-прежнему отвечают, и это лучшее за сегодняшний день. — Хотел узнать, как вы с папой, — Тэхён кусает губы и плавится внутри от чего-то странного. — На ферме хватает продуктов? Может, что-то привезти? Я на этих выходных свободен и… — Тэхён, — мать внезапно перебивает и глубоко вздыхает. — Хватит. Не приезжай сюда. С нами всё в порядке. Гудки, последующие далее, отдавались эхом где-то в голове, и становилось больно даже дышать. Опуская взгляд, Тэхён смотрел на собственный телефон и на контакт «Мама», но, спокойно выдохнув пар, что ушёл по холодному воздуху вверх, в небеса, он лишь спрятал телефон обратно. Эта история будет преследовать его всю жизнь, как и шрамы, оставленные на сердце. Рабочий день уже не идёт в нормальном темпе. Сердце бешено колотится, в голову лезут не те мысли. Всё заполнено этим звонком, и Тэхёну даже кажется, что без этих гудков он дышать не сможет. Постоянно проверяет телефон, ожидая хотя бы какого-нибудь сообщения. В магазине он ходит растерянно, не понимает даже, какую лапшу берёт обычно и осталось ли молоко дома. Может, взять хлопья? А может, снова позвонить матери? Эта история, произошедшая десяток лет назад, прокручивается в голове снова и снова, что Тэхён не уверен, сможет ли он спать сегодня без кошмаров. Он больше чем уверен, что, обнимая подушку, будет ощущать боль, которую ощущал ранее. Это словно ты вскрываешь едва зажившие раны. Это ощущение, когда тебя вспарывают, потому что что-то пошло не так, но ты уже давно проснулся от наркоза, притупляющего боль. Самое страшное, наверное, осознание того, что когда это только произошло, тебе не так больно. Ты чувствуешь досаду, обиду, осознаёшь, что сделал что-то неправильно, но лишь через время до тебя доходит. Ты начинаешь извиняться, пытаешься загладить свою вину, но никто тебя и слушать не собирается. Всем плевать. Никто в этой жизни больше не послушает тебя, ты больше не сядешь за семейный стол поужинать, а лишь будешь уходить в свою комнату, закрываясь с хлопьями в молоке и считая эту тарелку лучшим другом и собеседником за «ужином». Точно, хлопья. Тэхён берёт свои любимые, без добавок, с безмерным количеством сахара. Эта любовь к сахару произошла давным-давно, когда в доме, на ферме у родителей, всегда пахло сладкими булочками. Наверное, он пьёт такой сладкий кофе, желая ощутить уют и семейный покой вновь, но как бы он ни старался — не получается. Кофе, который делает Чимин, так близко подошёл к той сладости, но всё равно что-то не так. Чего-то не хватает. Или кого-то. Но он никогда не скажет об этом, потому что это лишь его переживания и ничьи больше. Тэхён останавливается перед стендом с фруктами и глубоко вздыхает, взглянув на свой телефон. Половина седьмого вечера. Тэхён хмыкает — ну, в такое время он никому не помешает. Берёт бананы и пирожные. К чаю сойдёт. Он долго петляет перед домом, не решаясь зайти в подъезд, то и поглядывая на время в телефоне, вечно повторяя себе, что, если станет слишком поздно — он просто развернётся и уйдёт. Просто потому что поздно, но он до сих пор стоит, хотя на часах уже пятнадцать минут восьмого. Ещё немного постоит и можно возвращаться. Вот пятнадцать минут постоит и… — Молодой человек, вы кого-то ищете? — обернувшись, Тэхён видит перед собой женщину. Пухлая, с красивыми, закрученными локонами, такая милая, что хочется ответить ей на все вопросы. Она смотрит с улыбкой, закутанная в несколько слоёв одежды и небрежно замотанная в шарф, пока Тэхён мёрзнет в одном пальто с пятном на рукаве. Вспомнив об этом, Тэ сразу прячет руку в карман. — Я хозяйка этого дома, — уточняет женщина, улыбаясь ещё приветливей, видя замешательство на лице Тэхёна. — Может, вы зайдёте? Так холодно на улице, а вы мёрзнете. Женщина дружелюбно открыла тяжелую дверь своим ключом и обеими руками начала открывать массивную дверь. С секунду помедлив, Тэхён подлетел и быстро помог ей, не понимая, как такая милая женщина может открывать двери незнакомым людям, но в любом случае он был ей благодарен за тот пинок под зад, иначе он бы так и стоял истуканом около подъезда. — Я ищу парня, он постоянно в чёрном ходит, — начал тихо Тэхён, смотря на женщину, до сих пор надеясь, что ошибся подъездом. Пусть каким бы Тэхён ни казался, он до сих пор боится проведывать людей и сближаться с ними. А если этот парень его не так поймёт? — А, так ты про Гукки, — она улыбнулась ещё шире, и теперь её глаз стало не видно вовсе. — Он со мной на этаже живёт, я его соседка. Пойдём, провожу. Так это та самая «соседка Лия», которой написали Чимин, Юнги и Намджун? Она и правда милая. А ещё в этом доме всё блещет чистотой, видно, что владельцы заботятся о состоянии жилища. Ну, или же хозяйка. — А ты к нему по какому поводу? — словно мама, та продолжала расспрашивать Тэ. — Проведать его пришёл, — Тэхён показал пакет, улыбнувшись еле видно. Рядом с этой женщиной становилось спокойно, словно рядом с мамой. — Он, что, заболел? — Нет-нет, — сразу замотал головой Тэ, выходя из лифта, сперва пропустив женщину. — Просто проведать. — А-а, — на лице Лии появилась ухмылка и та блеснула глазами. — Ну, у него квартира номер тридцать два. Удачки вам, ребятки. Женщина открыла собственную квартиру и скрылась в ней, оставив после себя приятный аромат тонкого парфюма и лёгкое ощущение детского страха. Скорее подросткового, как перед первым свиданием или чего похуже — первым поцелуем, но Тэхён смотрит слегка растерянно на квартиру номер тридцать два, уже предчувствуя удивление в аквамариновых глазах.