Divines' Mockery

793 год. Племена скандинавов. — Миньшо, что тебя беспокоит? На плечо ложится тёплая рука, и мужчина дёргается от прикосновения, оборачиваясь назад. Чунмён. Это всего лишь Чунмён. Минсок выдыхает сдавленно, возвращая взгляд на танцующее в камине пламя, и сильнее стискивает в руках небольшую книжонку — записи и наблюдения их прабабки-травницы. — У меня нехорошее предчувствие, Мён. — Что ты видел? — Чунмён опускается на шкуры мгновенно и тянет руки к младшему брату, но Минсок перехватывает его ладони не глядя и опускает обратно на колени. Минсок — любимец Богов. Боги показывают ему то, что не может увидеть человеческий глаз, они приоткрывают завесу пространства и времени, открывая его взору будущее. И каждый ас* делает это по-своему. Локи** — один из опаснейших асов раскрывает ему в пламени страшную картину войска, предводителем которого является некий темноволосый мужчина. Минсок слышит в потрескиваниях дерева лязг мечей и топоров, кольчуги, что бьется о щиты, и мужчина морщится от этого презренно, чувствуя на языке отвратительный вкус крови. Прольётся кровь. Прольётся очень много крови. — К нам пожалуют гости с юга, — глухо отзывается Минсок и слабо усмехается, растирая на языке фантомный привкус крови. Чунмён — вождь их племени — теряется на мгновение, не узнавая в Минсоке своего брата, отчего и разворачивает к себе младшего с силой, уводя взгляд мужчины от пламени. — Минсок? — неприкрытая тревога в голосе вырывает мужчину из астрала, Чунмён это отчётливо видит, как взгляд проясняется за считанные мгновения. В черных глазах пропадает кровожадный блеск, пламя бога хитрости гаснет подобно одинокой свече, и Чунмён едва слышно выдыхает. Дар, которым Боги наградили Минсока, безусловно, прекрасен, однако за него, как и за все блага, которыми они владеют, нужно платить. И Минсок заплатил за него большую цену. — Да? — младший смотрит внимательно и видит тревогу вперемешку со страхом в светлых глазах напротив. — Всё в порядке, Чунмён, — мужчина кладет руку на плечо и сжимает ободряюще, хочет развеять чужое беспокойство и вселить в старшего веру о светлом будущем. Если уж не Минсок, то хотя бы Мён пусть поверит. — Со мной — в порядке, а вот, что касается наших границ, — ловко уходит с темы Минсок, — то нужно усилить охрану. Там… будет достаточно много людей. — Хорошо, — кивает вожак, и Мин не держит улыбки: Чунмён мгновенно становится серьезным, едва речь заходит о сохранности племени. — Мы вышлем подкрепление и сторожевых… — Поставь Кая главой охраны, — перебивает Минсок на полуслове. Чунмён вскидывает бровь. Кай — его правая рука, сильный и свирепый воин, что уж говорить: за глаза его зовут Фенриром***, гончей, что уничтожает все живое, и Чунмён искренне недоумевает, почему из всех людей он должен отправлять именно Кая. — Там будет очень много людей. И… — Минсок действительно не хочет этого говорить, но на их племя собираются совершить набег. — И нужно всех положить. — Хорошо, брат, я тебя услышал, — кивает Чунмён, и Минсок поднимается на ноги, молчаливо показывая, что разговор окончен. — Поторопись, Айрин наверняка заждалась тебя, как бы ужин не остыл, — кивает мужчина в сторону окна. Темнеет. — Минсок, — совершенно тихо, с нескрываемой мольбой и небольшим укором. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — вождь племени закатывает глаза, когда слышит уже более громкое «почему же» с натянутым весельем, и складывает руки на груди, не скрывая укора во взгляде. — Южные племена — это ведь лишь часть твоей тревоги, не так ли? Минсок молчит. Не смеет поднять глаз на вождя — сейчас перед ним стоит не его брат, а вождь Северного племени норманнов**** — и не желает нагло врать, однако говорить о своих тревогах он тоже не хочет. — Ты молчишь, Минсок, ты всегда молчишь! Всё держишь в себе, не открываешься! Я — твой брат, твоя плоть и кровь, твой самый близкий человек! Ты молчал месяц — я ждал, второй — я проявлял терпение, но прошло полгода и ты… Тебя что-то сжирает изнутри, не дает дышать, я вижу, как твои страхи находят место на твоем лице. Ты совершенно бледный, осунувшийся с темными кругами под глазами, и пусть подле тебя нет жены, нет той, с кем ты может разделить свои тревоги, то просто не забывай, что у тебя есть я. Ты можешь открыться мне, брат, рассказать и отпустить свои страхи, слышишь? — Я слышу тебя, брат, — миролюбиво отзывается младший. — Это… тревожные сны, не больше, — Минсок подходит ближе и кладет руки на шею, притягивая ближе, чтобы обнять. — Это послания? — Я бы так не сказал. Скорее небылицы, — усмехается Мин, вспомнив один из снов. — Я видел, как огромные железные птицы рассекают небо, подобно тому, как Хугин и Мунин***** путешествуют по девяти мирам. Это невероятно, это завораживает, но еще становится очень страшно. Не являются ли они предвестниками грядущего Рагнарёка? Чунмён застывает, не находит слов, а Минсок лишь усмехается. Разумеется, он не поймёт и доли того, что видит Минсок, никто не поймёт, мужчина уже давно свыкся с этим. Они прощаются, Чунмён уходит в свой дом, оставляя Минсока в полном одиночестве. На все вопросы и просьбы брата пойти с ним, Мин отмахивался да посмеивался тихо: зачем же портить семейную идиллию. Более того, мужчина хотел сделать спиртовой отвар из сон-травы, потому как мелисса с мятой не могли прогнать смутные видения. От прабабки по отцовской линии ему досталась маленькая книжонка с записями и схематичными рисунками различных трав и растений, что могут избавить от болей в теле, болячек и заразы, и, пролистывая пожелтевшие листочки, Минсок убедился о наличии всех ингредиентов для приготовления отвара. Минсок искренне надеется, что хотя бы он поможет ему с этими страшными видениями. Огромные железные птицы, извергающие огонь, — это лишь малая (и самая безобидная) часть того, что мучает его ночами. Последние две недели ему во снах является мужчина, и чего уж греха таить, это был прекрасный мужчина, подобный асам, что находятся в Асгарде******. Даже будучи без топоров и кольчуги, он являл собой силу, чистую и неукротимую, это была сила, перед которой стоило склонить колени, и Минсок склонялся. Падал ниц и вымаливал жизни тех, кого даже не знал, уповая на Его милосердие. Минсок говорил и слышал очень много слов от того мужчины, всех уже даже не упомнить, однако в каждом сновидении звучало «проклятие». Он, Минсок, любимец Богов, говорил, что они прокляты, что Боги прокляли их бессмертием, и от этого было до жути смешно. Он говорил, что их прокляли за гордыню, за своеволие, за то, что они (какой ужас) любили друг друга. Это было до безобразия смешно, ведь подобного просто не могло произойти. Мужчина всегда должен находиться подле жены, а не прятаться за спиной другого мужчины подобно трусу и слабаку. Это неприемлемо и омерзительно. Минсок осторожно переливает отвар в бутылек и оставляет совсем немного на сейчас: он порядком устал, ужинать нет никакого желания, и мужчина втайне надеется, что усталость вкупе с отваром помогут ему провести ночь без сновидений. Да как бы ни так. Это Минсок понимает, когда видит Его, будучи на тонкой грани между сном и реальностью. Он видит мужчину в шелках и золоте. Он совершенно спокоен, внешне — да, однако Минсок видит его глаза, видит пламя Суртура*******, плещущееся на дне черных зрачков, и замечает алые разводы свежей, еще даже не засохшей крови, что украшали тело и лицо мужчины. От него смердит кровью и смертью, Минсока тошнит от этой дикой мешанины запахов, но как бы он не хотел проснуться, ему это не удастся сделать. Они были на неком помосте, сцене, что была невероятно красиво украшена. Живые цветы были повсюду, кованные лавочки — произведение искусства — даже их искусному кузнецу Чондэ не удастся создать подобное, Минсок уверен. Везде и всюду бархат и шелка, Минсок никогда не видел их вживую, но ему доводилось их как-то рвать на своём палаче то ли в полубезумном состоянии, то ли в состоянии крайнего отчаяния. Но этой красоте сопутствовала смерть. — Вижу, ты проснулся, любовь моя, — его палач и возлюбленный в одном лице улыбается и до того тепло, что Минсоку кажется, будто этот мужчина вменяемый, что он во здравии, да только он видит горы трупов, что были подвешены на таких же кандалах, как и он, и понимает, что им овладело безумие. Минсок видел эти безумства и прежде, видел огромное количество людей, что порой безвольными мешками валялись в ногах этого психопата, иногда же эта куча служила неким подобие трона, на котором он восседал, подобно Асгардским богам. И если же раньше мужчина заставлял Минсока смотреть на картины собственных безумств, то сейчас Минсок сам стал частью этой картины. До безобразия красивой и пугающей одновременно. Какая ирония. Минсок усмехается себе под нос, опуская голову, но ту же чувствует железную хватку на челюсти. Минсок знает, что боли ему не избежать, он лишь молит Богов о том, чтобы все прошло быстро.