Divines' Mockery

Минсок пролистывал свой дневник, обтянутый кожей не то зайца, не то лисы, и остановил взгляд на дате. «1871 год. Сентябрь. Германия Объединение мелких государств и создание единой империи. Германской империи. До этого ей предшествовала франко-прусская война (1870–1871)» Нет. Минсок мотает головой. Это не тот отрезок времени, не тот год. Мужчина опускается на поваленное дерево и поджимает губы. Минсок в какой-то момент стал записывать свои видения, выуживать детали и факты, которые помогали создать общую картину всего действа. Бывали видения, подобные тому, что пришло вчера. Не было ни дат, ни места, буквально ничего, но также были и те, в которых было все это. Он помнит утренний завтрак в Уайтчепеле, свежую газету от юнца с точной датой — Минсок прошёлся взглядом до конца страницы — первое октября тысяча восемьсот восемьдесят восьмого. Вторая жертва некого Джека-потрошителя*, что взбудоражила весь Лондон. Знал бы Минсок, что это за Лондон и кто такой Джек-потрошитель, возможно ужаснулся бы, но так, всё это было лишь скопищем фактов, цифр и имён, далёких и пустых для него, но таких важных для жителей Лондона. Минсок встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Мужчина вспомнил образ собственного палача, отметив достаточно интересные детали: одежда совсем отличалась от той, что была у германцев, да и сам факт того, что на человеке золото и шелка, означает, что это точно не время войн; в такое время люди не позволили бы себе такую вольность в тряпках. Да и стиль одежды в целом отличался от германцев, как и всем народностям, предшествовавшим им. Это событие точно было не раньше семьдесят первого года, Минсок уверен. Мужчина листает дальше, в самый конец записей, и хмурится ещё больше. «2020 год. Апрель. Китай. Эпидемия некого заболевания, люди зовут его ковид-19. В Китае, как и во всем мире, объявлен полный локдаун. Люди все ещё не нашли вакцины» Это не мог быть девятнадцатый век, так как он отчётливо помнит свет прожекторов, но и к началу двадцать первого века это видение нельзя отнести. Двадцать первый век — как помнит Минсок из новостных сводок — это век технологий, цифровизации общества, техника тогда встала над людьми. Тогда же… Взгляд бросается на начало страницы. «1933 год. Конец Великой депрессии. Великая депрессия, длившаяся семь лет в Америке, нанесла большой урон экономике ведущих стран, Америке в особенности» Мужчина чувствует холодок на кончиках пальцев, как если бы он подобрался к чему-то слишком близко, и от этого ощущения у него перехватывает дыхание. Это не мог быть девятнадцатый век просто потому, что все было слишком устаревшим. Но и двадцать первый век тоже не мог быть, потому как мир ушёл вперёд. Подобные наряды, манер речи, да и сам говор говорил о том, что события происходили в Америке, в двадцатом веке. Он ведь разговаривал на английском, как он мог упустить из виду этот факт?! Победная ухмылка исказила губы мужчины, и он убрал дневник в складки одежд. Минсок ушёл далеко на запад леса, совсем далеко от места битвы. Он уверен, сейчас его соплеменники дерут горла южанам, не давая уйти вперёд, но Минсок не чувствует вины, потому как его улов будет покрупнее. То сокрушительное войско было лишь частью мимолетного видения, потому как в языках пламени он увидел фигуру, до боли знакомую, в родных лесах, неподалёку от небольшой речушки. Стоит признаться, этот ублюдок сделал большой крюк, дабы не попасться. Это достойно похвалы. Минсок, чувствуя подступающий адреналин, побежал вперёд, желая избавиться от нахлынувшего возбуждения, потому как ему нужна трезвая голова во время встречи с его мучителем. Он хочет припомнить ублюдку все его прикосновения, ядовитые слова и агонию, через которую прошёл Ким за эти шесть месяцев. Минсок крадётся, подобно чёрной пуме, сливаясь с лесом, становясь с ним единым целым, так, чтобы слышать и видеть все на километры вперёд, чтобы учуять добычу. Это ощущение невероятно, оно одурманивает, лишает рассудка, и Минсока совсем немного пугает это чувство, но ещё оно ему нравится. Нравится до того сильно, что он не чувствует боли в икрах. И понимание того, что его добыча — человек, не останавливает его, а лишь гонит вперёд. Мужчина в какой-то момент останавливается и льнет как можно ближе к дереву, слыша шорох пожухлых листьев. Близко. Он очень близко. Звук ломающихся веток эхом отдаётся в разуме провидца, и он неслышно натягивает стрелу на тетиву, выходя из-за старого дуба. Секунда. Минсок знает, где цель, где его добыча, но едва встречается с ней взглядом, то теряется. А следом другая. У него глаза оленьи. Минсока пробивает от этого осознания, и он промахивается. Специально. Потому что тошно было видеть в этих глазах страх. Добыча, к слову, оказалась совсем не человеком, а оленем. Молодым оленем, с изящными рогами и тонким станом. — Миньшо, — совершенно хриплое и уставшее, но сказанное с таким теплом, отчего у мужчины все перетягивается внутри. — Мой Миньшо, — и с противным треском рвётся. Ему омерзительно видеть в этих оленьих глазах страх, животный страх, что не даёт и двинуться, обращает тебя в статую. И самое отвратительное то, что этот взгляд обращён к нему. Не он смотрит на палача, мучителя и убийцу, а на него смотрят как на палача, мучителя и убийцу. — Мы благословлены, — совсем над ухом, словно его мучитель находится за спиной, если не ближе — в голове. — Бессмертие — это благословение Богов, — хотя, стоит признаться, он уже свил себе гнёздышко на минсоковых страхах и тревогах, глубоко внутри, куда ещё никому не удалось пробраться — Минсок попросту не позволял. А он, поганец, прошёл, да так, словно это его место, пристанище для его души и ничьей больше. — Они открыли нам двери Вальгаллы** на Земле, теперь здесь мы можем убивать друг друга снова и снова, — безумный шёпот — голос ли мучителя это или же это его собственный голос, что исказился до неузнаваемости. — Ты не прав, — тихое возражение срывается с уст Минсока, он жмурится что есть сил и гонит, безбожно гонит от себя этот голос, потому что знает, что ничего хорошего он скажет. — Всё в порядке? — на плечо ложится рука, и Минсок вскрикивает совсем не по-мужски, но зато рефлексы работают как у настоящего мужчины: Минсоку достаточно мгновения, чтобы перехватить чужую руку и вжать тело в толстую кору старого дуба, приставив к горлу топор. — Ты… — ошарашено срывается с уст Кима. А ведь действительно глаза как у оленя. Такие же чёрные и бездонные, и в них нет никакого безумия, нет помешательства и злобы, в них… Беспокойство. Смятение. Страх. И последнее для Минсока словно оплеуха — заставляет задуматься о том, чего он хотел, когда гнался, подобно зверю, за ним. Он ведь хотел убить его, что же изменилось сейчас? — Нашёл, — и улыбнулся. И кто кого нашёл? — Я, — легко отзывается темноволосый, все также лучезарно улыбаясь, будто это не у его горла заточенный топор. — Тебя. Нашёл. И все также, сука, улыбается. Минсоку не нравится эта улыбка от слова совсем, как и то, что он говорит после. — Боги сохранили мою жизнь и сопровождали вплоть до глубин северных племён. И все это было ради тебя. Каждое слово подобно удару, выбивает из Кима остатки самообладания. — Меня, кстати, Лухан зовут, но, думаю, ты это уже знаешь. Минсок чувствует себя одураченным, обманутым собственными Богами, потому как он поверил, искренне поверил в то, что он — творец своего будущего, что он властен над своей жизнью, но все совсем не так. Все было предрешено. Все уже решили за них буквально с самого начала, иначе как можно обьяснить то, что он прибежал прямиком в объятия Лухана? Минсок чувствует отвратительную горечь на языке и гадкую обиду в груди. Над нам посмеялись, оставили в дураках, открыли будущее и показали все то, что с ним произойдёт, не дав права на выбор. Это была жестокая насмешка Богов, и самое страшное, что все только начинается.