Feel.

      Тёплые лучики солнца мягко освещали больничную палату, пока небольшие пылинки кружили в неведомом танце, гонимые слабым ветерком, что приветливо касался своими ручками острого кончика носа, прохладных щёк, тёплой шеи, а после зарывался куда-то в волосы, едва трепля их светлые локоны. Было так тепло и уютно. Блондин, лежавший на койке, невольно улыбнулся, находясь в неком сладком забвении. Его губы были растянуты в невинной мягкой полуулыбке, так улыбаются маленькие дети во сне, ещё не познавшие всего ужаса этого жестокого мира. Кацуки глубоко вздыхает, невольно подставляя лицо тёплому солнцу и ветру, чуть морщит нос и обнимает край одеяла, так приятно пахнущего только постиранным бельём. В полудрёме ему казалось, что это Изуку, вечно лохматый, зелёный, с глупой улыбкой и россыпью веснушек на щеках и розоватом кончике носа. Казалось, что это он, так бережно, едва касаясь, пробегается кончиками прохладных, подрагивающих пальцев по его лицу, легонько касается волос. Это безмятежное удовольствие прерывает нечто тёплое, зарывающееся в его лохмы, почёсывающее у корней на висках. Парень слегка морщит нос, сонно смеётся, а после открывает заспанные глаза. Смотрит сначала в белый потолок, краем глаза замечая полет легкой шторки, а после наблюдает за танцем маленькой пылинки. — Ты наконец проснулся, — мягко и хрипло шепчет стоящий рядом, зеленоглазый парнишка. На его губах извечная детская улыбка, такая привычная и успокаивающая. Кацуки переводит взгляд на друга, по-доброму усмехается и льнет к сухой тёплой руке, когда та касается его щеки. Она приятно едва царапает кожу: у Мидории мозоли на пальцах и грубые шрамы. Веки Бакуго закрываются, а из уст слышится смешок, обнажающий небольшие клыки и верхний ряд зубов. — Ага, от меня не так легко избавиться. — хрипит блондин, поднимая руки и как бы «демонстрируя мускулы». Конопатый парнишка на это тихо смеётся, и смех его летним шелестом деревьев заседает где-то глубоко внутри, греет незримым солнечным светом, растекаясь по венам. — Ты проспал неделю, мы все безумно волновались, — как-то нравоучительно отвечает Изуку, с волнением смотря на Бакуго. — Зачем ты бросился меня спасать? Ведь ты мог погибнуть — всё так же тихо и хрипло говорит зеленоглазый, поджимает губы, сглатывает неприятный ком в горле. Тогда Кацуки замечает его покрасневшие глаза и ужасно усталый взгляд. По нему было видно, что тот много плакал и не спал, сильно волнуясь за друга. Так и было, Изуку не отходил от койки Кацуки, лишь тогда, когда его уже насильно выгоняли врачи в свою палату. — Ты такой задрот, Деку. — приподнимаясь на локтях усмехается Бакуго, ерошит свои волосы, а после как бы распахивает объятия, он знал, что Изуку это сейчас необходимо, слишком многого натерпелся этот солнечный мальчик. Ответ не заставил себя долго ждать: безумно тёплые руки Мидории обхватили тело парня, бережно прижимая к себе, словно боясь сломать. Оба были перебинтованы, хотя Кацуки досталось куда больше. Вся его грудная клетка была испещрена различными бинтами, пластырями, было немного больно, но объятия стоили того. Ведь впервые за долгое время они были так спокойны друг с другом. Изуку уткнулся куда-то в висок, зарываясь носом в светлые пряди, обхватывая руками чужие горячие плечи, придерживая за спину, прижимая всё ближе к себе. Это ощущение было непередаваемо: чувствовать напрямую горячую бархатную кожу, это пресловутое тепло чужого тела. Шрамы, рубцы, перекаты мышц, острые лопатки и выпирающие позвонки. Это необычное ощущение сильной близости, такого не бывает при обычных объятиях, даже самых крепких. Мидория проводит пальцами по спине Бакуго, чувствует, как напрягаются мышцы, как они перекатываются, когда блондин садится чуть выше, дабы было удобнее, как вздымается его грудная клетка и как бьется чужое сердце. Оба улыбаются, пока на глазах наворачиваются слёзы радости. Кацуки прикрывает глаза, утыкаясь в оголенный изгиб плеча конопатого, ведёт пальцами по лопаткам, поднимаясь к плечу, чувствует под пальцами место, где крепится ключица, ведёт по руке, пока под пальцами появляются грубые шрамы. Некоторые из них были очень глубокими, напоминая о жестоких схватках со злодеями, изнурительных тренировках и том, какого это, быть героем. Парень закончил гладить спину и плечи приятеля, в итоге просто обхватывая его в кольцо объятий и наслаждаясь мгновениями близости. — Я рад, что ты в порядке, — уже шепчет зеленоглазый, невольно проводя по шероховатым бинтам, задерживаясь там на пару секунд, но после одергивая руку. Нет, не стоит… — О себе бы так волновался, ты чуть не лишился руки, придурок, ты, хренов, — ворчит Бакуго, как бы в отместку сильнее сжимая парня в своих медвежьих объятиях и слыша тихий заливистый смех со сторон. Вся эта ситуация вызывала улыбку, тёплую и искреннюю, созданную, таким приятным чувством персикового цвета, вперемешку с солнечно-жёлтым. Это было что-то такое, невообразимо тёплое, согревающее и возвращающее в беззаботную детскую пору. Возможно, это было — счастье. Непонятно, но плевать, сейчас это не главное, совсем не главное…