War of hearts

Приглушённый свет софитов из-вне сильно давит на глаза, раздражает, заливая огромную гримёрную тусклым светом, и отражается уродливыми бликами на вычищенном до противного скрипа зеркале. Юнги хмурится, когда в этих ярких пятнах пропадают из вида руки визажиста, подводящего ему глаза. У него холодные руки, безумно, и поэтому омега невольно кривится, ведь кожа возле глаз особенно нежная, но Юнги знаком с вещами гораздо холоднее — мертвецы отдыхают. — Сколько осталось ещё до моего выхода? — Юнги аккуратно хватает парня за длинный и широкий рукав, привлекая к себе внимание. Он не оставляет попыток казаться по отношению к нему дружелюбным уже пятую неделю, ведь визажист располагает к себе, практически требует общения. И имя у него странное — Тэхён, что растекается на языке липкой патокой бессвязных звуков и затрудняет речь Юнги каждый раз, когда он пытается заговорить с ним. Фамильярность фамильярностью, и странность Тэхёна туда же, но Мин перешёл в это агенство совсем недавно, и до сих пор не имеет здесь никаких связей, исключая рабочие. А этот омега — свой, из родного Тэгу, который совсем не вяжется с высотной мрачностью и лживой яркостью Нью-Йорка, что включается только ночью по щелчку и исчезает под утро стремительно быстро. Юнги не чувствует себя здесь уместным, и Тэхён, пускай и живёт тут уже два года, тоже. В этом они прекрасно сходятся. — Десять минут. Не волнуйся, всё будет отлично. Я уверен, — омега шутливо щёлкает кисточкой с пудрой по носу модели. — Тебя здесь точно оценят. Мин только морщится на это, недовольно фыркает, и после всего этого — смешно, почти по-кошачьи чихает. Естественно, что его оценят — он был множество раз на показах в этом пропитанном фальшью мегаполисе, и, вновь-таки естественно, его здесь знает каждая мышь, что хоть как-то прикасается своей унылой жизнью к миру моды. Тэхён несмышлёный, наивный до ужаса, и неизвестно что делает на своём месте, если даже не различает востребованных моделей от обычных, называя всех без разбора «бесцветными манекенами». А Юнги ведь, что называется, из разряда «супер», светится на ежемесячных обложках крупных журналов так часто, что ему же надоедает видеть свое идеально пропорциональное лицо со всех закутков и баннеров. Однако он крутится в этом бизнесе ещё с подросткового возраста, чтобы сейчас, когда ему почти двадцать четыре, начинать жалеть о чём-то можно было считать слишком запоздалым делом. Мимо них с Тэхёном проплывает очередная модель прямиком к выходу на подиум, разносит свои омежьи феромоны, до противного сладкие, и Мин вновь мило чихает несколько раз подряд. Тэхён низко и слишком уж искренне смеётся. — Макияж испортишь, — Ким неудовлетворённо качает головой из стороны в сторону. — У тебя аллергия на что-то? Он, пользуясь временным отсутствием стилистов в помещении, подевавшихся куда-то, поправляет огромный, но узкий вырез на груди Юнги. Невыносимо даже омеге смотреть на эти ключицы, обтянутые тонкой кожей цвета полуденных облаков, а что произойдет с альфами в зале — загадка, ответ на которую знает только сам Юнги. — На жизнь, блять, — Мин вновь морщится, когда Ким совсем уж неаккуратно проезжается карандашом для губ, царапая нежную кожицу, — Маленький уродец, если ты ещё раз так сделаешь, то я тебе... — Прости, хён, — улыбается. Быть дружелюбным — определённо не конёк Юнги. — Просто я слишком отвлекаюсь на твой внешний вид. Даже на последней фотосессии не так было, — Ким восхищённо, в который раз за последний час окидывает взглядом Мина, в особенности, его прелестный тёмно-синий костюм, брюки от которого слишком сильно свисают на бёдрах и едва ли держатся на тазобедренных косточках. Тэхён даже определить толком не может, к какому стилю одежды это можно отнести: к деловому, или к спортивному, потому что другие он до сих пор не научился различать. А ещё на шее омеги белый, почти прозрачный шарфик, что свисает длинными концами и хоть как-то прикрывает то безобразие, что виднеется чуточку ниже. Тэхён шумно сглатывает. — Хён, хён, в зале все просто сдохнут. Никто не ожидает тебя увидеть здесь. — Это называется скандал. — Горько ухмыляется. За окном мокрый снег укладывается на только-только вычищенные тротуары, мелькает на твёрдых наконечниках выключенных придорожных фонарей пухлой горкой, но ни в коем случае не зависает в воздухе. Он стремительно падает, опускается на продрогшую поверхность, ведь на Манхэттене спешат абсолютно все и всегда. А Юнги просто хочет быть таким же девственно чистым и хладнокровным, чтобы выдержать то, что он сам сотворил. Сбежать без ведома каких-либо людей и тем более прессы из излюбленного Сеула было трудно, выдержать расставание с ним — на грани невозможного. Но Юнги был бы не Юнги, если бы продолжал терпеть ненависть, мешком висящую на нём, тошнотворность его жизни в целом и вечную мерзлоту, исходящую от любимого человека. Чонгук ласково называл его своей музой, мог рассматривать утончённое тело, сотворенное для него лично, часами, водить широкими и тёплыми руками так нежно, словно одно неверное касание — и Мин сломается, рассыпется золотой пылью на дорогущий паркет и осядет ярким налётом на лёгких альфы, вплоть до свечения изнутри. Он был объектом восхищения, самым прелестным омегой, которого Чон только знал, и поэтому стал источником неисчерпаемого вдохновения и ключём творчества. Юнги нравилось ощущать чужой восторг, толком не предпринимая для этого ничего, нравилось получать слишком много внимания, в количестве которого можно запросто утонуть. Но о любви, кажется, речи и не шло. А красивой куклой быть в его планы точно не входило, причём, Юнги в этом уверен, далеко не единственной в коллекции Чона. Он ведь дизайнер, талантливый и далеко небезызвестный, со своим собственным домом моды, популярным брендом и таким количеством собственных моделей, что Юнги взвывал каждый раз, когда видел снующие туда-сюда толпы омег на его территории. Он называл это «ёбаным гаремом», но Чонгук только сипло смеялся и трепал его по жёстким, выкрашенным волосам. Это казалось просто невыносимым. Сейчас ещё хуже. — Милый? — Чонгук нежно укладывает его на себя, взмокшего и тяжело дышащего. — Ты какой-то грустный и молчаливый. Что-то случилось? Юнги молча жмётся ближе к крепкой груди, пытается отдышаться после их очередного марафона, утыкается носом в ключицы альфы и чувствует от горячего тела такой холод, против которого бессильна Антарктида. — Всё в порядке. — Точно? — шепчет в самое нутро, пока гладит по оголённой спине, едва касаясь, осыпает затылок мелкими поцелуями, — У меня есть основания верить тебе? Вновь эти наводящие вопросы, настолько в его стиле, что идут мурашки по коже. — Абсолютно точно, — Мин утвердительно кивает, а сам взгляда не может отвести от крохотного чёрного и кожаного рюкзака из последней коллекции его альфы. В нём несколько банковских карт, хрустящие доллары, документы и билет в один конец в одном экземпляре. Вылет завтра в полдень, выстрел в сердце омеги ядовитой стрелой — тоже. У него ведь с Чонгуком любовь, умноженная на ноль, стоградусная зависимость в крови Юнги и на контрасте этого слепое восхищение им со стороны альфы. Он любит его тело, исключительно красивые черты лица, молочную кожу и изящные движения, а ещё блеск в глазах, когда Мин уверенно парит по подиуму; Чон готов буквально весь свой пентхаус обвесить фотографиями Юнги в полный рост — и этого будет слишком мало, недостаточно, чтобы тот чувствовал любовь прежде всего к своей израненной душе. От такого чистого отчаяния крылья любого ангела запросто отсохнут, а у Мина они уже почерневшие, с жёсткими перьями, покрытые шрамами и чужой-своей кровью; Чонгук не побрезгует, отрубит и их. Ведь он считает, что всё у них действительно хорошо, верит бесприкословно в каждую ложь Юнги, потому что где это видано, чтобы верующий своему божеству не верил? Звучит абсурдно, происходит так же. Ещё Чонгук верит, что ситуация полностью в его руках и под его контролем, она стабильна, и поэтому он живёт максимально счастливо: насыщается красотой Юнги, творит очередные шедевры, выпускает новые коллекции и получает всё больше и больше славы — это именно та жизнь, о которой он всегда мечтал. Юнги не мечтал ни о чём и никогда, потому и не умеет делать это по сей день, и слишком старательно прячет свои крохотные желания. Он слабый, и рядом с тенью безысходности становится ещё слабее. Чонгук засыпает под утро, сопит слишком сладко и уютно под омегой, прижимает неосознанно его к себе, а Мину рыдать откровенно хочется, ведь понимает, что это — в последний раз. Не мудрено, что это вынужденные меры, и Юнги уверен: для них двоих это будет лучше. Он начнёт жизнь с нуля, слепит новое сознание из кровавых ошмётков, перевяжет плотной верёвкой так туго, что даже для боли не останется никакого места — вакуум поглотит всё, возродит новую Вселенную, что будет лучше и продуманней предыдущей. Всё новое омега решил искать в Нью-Йорке, воосоздавать свою карьеру модели — тоже. Он обоснуется там основательно, сожжёт «к хуям собачьим», как Мин сам любит повторять, любые мосты, связывающие его с прошлым, и всё станет действительно хорошо. Там он больше не будет чувствовать себя куклой и обретёт полноценную свободу, пускай такую нежеланную, но это будет правильно по всем стандартам. Юнги правильный до чёртиков, с этой своей упрямой педантичностью фактически невыносимый, а Чонгук — творческий, креативный и мыслями точно невесомый. Над красотой омеги самые яркие звёзды водят хороводы, кружатся беспечно, а Чон — тот, кто эти звёзды из пепла и собственной крови воссоздаёт. И неизвестно, кто в этом случае кого тянет на дно. Утренние лучи рассвета почему-то не привычно нежно-розовые, а холодного белого цвета. Альфа, всё ещё во сне, грустно вздыхает и прижимает Мина снова ближе к себе — Юнги даже в этих движениях видит скользящий обман, дичайшую нелюбовь и такую леденящую пустоту, что с этим не сравнится никакая чёрная дыра. Америка даст ему сил сиять ярче Сириуса. Честно, вообще не дала. — Юнги-хён, пора, — Тэхён тормошит его за плечо, а потом ещё раз придирчиво поправляет волнистые кудряшки, созданные им же. Юнги просто очаровательный с этим сучьим лицом, кошачьими повадками и взглядом, в котором круглосуточно трещит огромный костёр чёрного пламени. Новые стилисты раскрыли его образ по-новому, перекрасили из холодного блонда в чёрный цвет и создали из остатков убитого горем омеги полноценное божество. Пускай всего лишь оболочку. Чонгук бы, правда, его выбор ничерта не одобрил бы: Мин остановился на агенстве Ким Намджуна, бога американской продукции, что корнями всё равно упирается в Корею — от своей тени, так сказать, убежать никак не получится; он потрясающий дизайнер, сумасшедший в своих идеях, и известный просто отменным отношением и условиями для своих моделей, а ещё главный негласный конкурент Чона. Он ездит на белоснежных иномарках, носит массивные готические кольца и улыбается понимающе — все, включая Юнги, от такой улыбки с крохотными ямочками на щеках тают. И совсем не удивительно, что Мин, оказавшись в Америке, первым делом так сильно рвался к нему. Не исключено, что на зло Чонгуку. Но уже слишком поздно жалеть о чём-то, поэтому Юнги, отряхнувшись, кивает взвинченному Тэхёну в последний раз и уверенным шагом идёт к выходу на подиум. Волнение — гость редкий, Мин полностью осведомлён о собственном потенциале и харизме, чтобы переживать из-за каких-то мелочей. Дыра в районе лёгких и сердца занимает слишком много места и времени, чтобы не оставалось никаких ресурсов на что-то другое. Свет всё тех же софитов больно ударяет по глазам, но омега стойко выдерживает это, откидывает корпус назад и плавно, совсем невесомо скользит по длинной дорожке. К раздражающему свечению прибавляются бесчисленные вспышки фотоаппаратов — Юнги мысленно закатывает глаза, а на самом деле приторно мило улыбается, оголяя дёсна. Его слегка свободный костюм колышется при каждом шаге, и в целом он выглядит так, словно мягко парит в воздухе, а не идёт по подиуму. Мин ведь профессионал своего дела, выполняет работу непринуждённо и уверенно, производит очередной фурор и волну очарования одним своим появлением. Это слишком обыденно и даже скучно. Он дышит едва заметно, но этого хватает, чтобы ощутить ужасающую смесь запахов различных альф и омег, когда он останавливается на своей финальной точке и разрешает себе дичайшую фривольность, зарываясь левой рукой в волосы и небрежно позируя. Свет вокруг Юнги собирается за его спиной, и это слишком сильно напоминает нимб, поэтому сейчас особенно много вспышек камер. Уже через десять минут после его ухода с подиума будет уйма видео и фотографий в интернете — это бесспорно. Но всё становится просто отвратительным буквально в один момент, когда Мин, уже уходя, чётко ощущает забившийся в нос запах чайного дерева. Этого просто не может быть. Никак, никогда и не с ним. Чонгука здесь точно нет, такое банально невозможно: никто не знает местоположения Юнги, то, что он появится на этом показе — было полнейшей тайной, а фотосессии для журналов и съёмки реклам, в которых он успел принять участие за эти пять недель, ещё не готовы к выходу в массы. Происходящее абсолютно немыслимо. Тем более, что он уверен: альфа точно не станет его искать. Он, скорее всего, просто забудет Мина, махнёт беспечно рукой и найдёт себе новую музу, что будет гораздо лучше предыдущей. Юнги говорили ещё в самом начале карьеры, что «творческие люди влюблены в своё искусство, и только в него. По-другому никак», и Мин слишком сильно верит в это, чтобы сомневаться сейчас. А сомневаться, по правде, уже бессмысленно, потому что как только омега опускает взгляд на ближние к подиуму ряды гостей, когда до закулисья остаётся несколько шагов, сразу же замечает слишком родной и сейчас такой пугающий образ. Нескольких секунд вполне хватает для того, чтобы пережить огромнейший шок, отрицание, страх и, естественно, радость. Чонгук не забыл про него, добрался на другой конец света ради него, но сейчас смотрит так агрессивно, осуждающе, и его запах, как и взгляд, буквально кричит о негодовании. Он невыносимо злой, разочарованный и буквально пышет нескончаемой яростью. На Чоне ядовито-красный костюм его личной разработки и невесомая полупрозрачная чёрная рубашка, из-за которой сердце Юнги моментально разбивается в собственнических конвульсиях. Когда Мин едва ли доползает до собственной гримёрки, из которой Тэхён удивительно невовремя смылся, он едва может дышать. У Юнги всё та же дыра, что вместо лёгких и сердца, растягивается до невообразимого, зияет своей сквозной пустотой, и ему от этого так до ужасного плохо, что хочется как минимум блевать, а как максимум — сдохнуть прямиком тут. Он так сильно скучал по альфе, изнемождал себя с каждым днём, что сейчас, когда он просто вдохнул такой родной запах на расстоянии, его настолько мощно ломает; кажется, даже слышно хруст костей. Чонгук действительно прилетел сюда за ним. Но самое плохое, что неизвестно, зачем: просто отомстить своей сбежавшей кукле, или для того, чтобы забрать своего любимого. Мысли об этом буквально изнутри разбивают глупую, несчастную голову Юнги, из-за чего он вновь дышит шумно, прикрывает глаза, всё так же опираясь о стену и мечтая о забытом уже спокойствии и внутреннем порядке. Хаос нещадно разрушает его изнутри. — Я тебя просто ненавижу, — рычит Чонгук, резко вваливаясь в помещение, — я перерыл всю Землю насквозь, но нашёл, сука, тебя. Он приближается слишком огромными шагами, и Мин не успевает даже понять, что происходит, как альфа уж явно не нежно подтягивает к себе за плечи и загребает в медвежьи объятия, сжимает до хруста костей. Запах эфирного масла чайного дерева заполняет лёгкие омеги до отвала, и только сейчас ему становится легче. Но Юнги всё равно дрожит в его руках, всё ещё не осознает, что происходит, и даже не обнимает Чона в ответ — натуральная тряпичная кукла, но альфа сделает всё, чтобы вернуть ему былой вид. — Я так переживал, — он слегка оттаскивает Юнги от себя, покрывает всё лицо хаотичными поцелуями, но намеренно избегает губ. — Места себе не находил. В его руках щёки Мина становятся гораздо больше, но это не отменяет того, что они абсолютно идеально помещаются в них. А сам альфа злой. До невозможного нетерпеливый, быстро чмокает Мина буквально везде, где только возможно: щёки, лоб, скулы, подбородок, и, конечно же, кончик носа, от ощущений горячих и сухих губ на котором Юнги смешно морщится. — И почему ты у меня такой истеричка? — Чонгук наконец останавливается в своём потоке обожания, смотрит рассеянно на такое любимое лицо и задерживает взгляд на губах, — Доведёшь меня до смерти своими выходками. А у Юнги взгляд мутный абсолютно, не менее рассеянный, и полная дезориентация на лицо; его тело слегка подрагивает, губы — откровенно дрожат, а глаза запоздало наполняются слезами. Чонгук искал его, и, о Господи, переживал. Вообще-то, это всё очевидно хотя бы по радостному голосу альфы, удовлетворённому отчасти, а ещё по его тёмным мешкам под глазами. А ещё видно, что Чон невыносимо корит себя за то, что не мог найти Мина так долго, хоть и искал, пока тот, с каждым последующим днём теряя надежду, наверняка его ждал. И дождался же. Чонгук наконец не выдерживает, впивается в побледневшие губы требовательным поцелуем, что всё ещё заторможенный Юнги едва успевает ему отвечать. Он больно кусается, стучит зубами и выпускает удлинённые клыки — омега в его руках удивлённо и испуганно охает, рефлекторно хватает Чона за волосы и притягивает ближе к себе. У Юнги в крови зашкаливает эндорфин в ненормальных количествах, ему кажется, что происходящее без шуток на грани нереального — настолько ему нравится чувствовать альфу так близко. Но Чонгук всё-таки отрывается от него через некоторые время, голодно смотрит на искусанные им же губы и с трудом выдавливает из себя: — На тебе слишком много запахов. Не нравится, — его природный запах становится насыщеннее, и этот пряный привкус оседает на языке Юнги, чтобы мало уж точно не казалось. Опьянение чайным запахом кажется абсурдным, смешным абсолютно, но Мин оправдывает себя глупым парадоксом и властной аурой альфы, по которому он так сильно скучал. — Что не нравится? — То, что ты воняешь другими, — рычит гортанно альфа, после чего толкает его к ближайшей стене, с упоением втягивает воздух у пахучей железы на шее, проводит несколько раз языком и недоувлетворённо рычит: запах земляники недостаточно яркий, а ещё и перекрыт чужими. Юнги же, совсем ему не препятствуя, больно ударяется затылком об стену, но всё равно вытягивает шею, чтобы обеспечить Чону максимальный доступ. Чонгук же в это время совершенно не теряет времени: ревностно кусает тонкую кожу, сразу же зализывает мелкие царапины и буквально вдавливает омегу в себя, из-за чего тот вновь испуганно мяукает, хватает судорожно воздух, подобно рыбе, которую вытянули из воды. Самое ужасающее заключается в том, что сюда в любой момент могут вернуться модели, другой стафф, да и тот же Тэхён в том числе, но у этих двоих нет ни сил, ни времени отрываться друг от друга. Чонгук ведь тоже скучал. Невыносимо и беспрерывно, изводил себя до такой степени, что не мог ни спать, ни есть, ни работать, в конце-то концов. Речи об отдыхе вовсе не шло. А всё потому, что в Юнги кроется его смысл жизни без преувеличений, он гораздо больше, чем муза, любовник или друг — у этого понятия ещё не существует названия, но на этом омеге явно закончилась его персональная Вселенная, взорвалась безмятежными звёздами и пала к его худым ногам с острыми коленками, чтобы больше никогда не восстанавливаться. Мин ведь невероятный, если улыбается, пускай и самую малость, — светится прямиком изнутри; уютный до ужаса, несмотря на все эти мелочи в виде острого языка и колких фраз: огромное сердце перекрывает целиком все недостатки, как солнечное затмение, только не так негативно и мрачно. Жаль только, что для Юнги это не казалось таким очевидным. Наверное, именно из-за этого переизбытка взрывов на поверхности солнца Чонгуку так сильно сейчас срывает крышу: он, совсем не беспокоясь о времени, месте и остальном, рывками сдирает дизайнерские вещи со своего омеги, чтобы вновь, спустя огромный перерыв, ощутить этот шелковистый бархат кожи и источаемое ею тепло, словно он наконец-то вернулся домой. Терпеть ещё больше не остаётся никаких сил — Юнги мягкий, сейчас на удивление необычно покладистый, льнёт послушно к Чону и совсем не препятствует ему. Чонгук вновь-таки сильно прижимает к себе, что дышать становится тяжело, снова целует глубоко и мокро, с пошлыми чмоками, пока пытается стянуть одновременно с этим и свою одежду. Красный пиджак, буквально соблазняющий до этого омегу, отлетает куда-то в сторону, как и дорогущий костюм Мина вместе с его нижним бельём. Он остаётся полностью обнажённым, и только для одного Чона. Зажатый между стеной и телом альфы, он дрожит всем телом, прикрывает глаза и пытается просто не сдохнуть от этих уже забытых касаний. Альфа ведь вымещает на Юнги всю свою агрессию, разочарование и волнение, накопленное за последний месяц, больно сжимает хрупкую талию и не прекращает грязно и болезненно целовать: клыками он буквально разрывает тонкие губы, слизывает горькую кровь и прикусывает чужой язык. Мин же не сопротивляется от слова совсем, податливо выгибается, насколько это возможно в его положении, и до сих пор не хочет верить в собственное счастье, что Чонгук сейчас вполне реален и не является плодом его ебанутого воображения, пускай он и причиняет боль. Юнги ведь глупый до невообразимого, раз действительно мог подумать, что тот, кто так остервенело вжимает в себя, шепчет о том, как скучал, мог не любить его. Для Чонгука три и без того очевидных, но таких необходимых для Мина, слова были неким табу, ведь зачем озвучивать то, что и так понятно? Пускай даже в касаниях, действиях и мимолётной заботе. — Поверить не могу, что ты вообще мог бросить меня одного, ничего не сказав даже, — Чонгук подхватывает Юнги на руки, придерживая его под ягодицами, и, как самое настоящее сокровище, бережно несёт в другую часть гримёрной, которую хотя бы можно закрыть на оставленный в скважине ключ, — ещё и проплакал Намджуну в жилетку о том, что я полнейший мудак, который вовсе не любит тебя. — Откуда ты... Знаешь? — сорванно хрипит омега, потому что его возбуждённый член слишком явно трётся о пресс Чона. Ждать ещё какое-то время нет уже никаких сил и возможностей, но альфа, кажется, никуда не спешит: он любезно усаживает Юнги на свои колени, лицом к себе, приглаживает его непослушные завитые волосы и насмешливо цедит: — А ты думаешь, я бы смог найти тебя без чьей-либо помощи? Ты же сбежал. Я весь ноябрь думал, что больше никогда тебя не увижу, пока он не позвонил мне два дня назад сам, — ещё раз чмокает удивлённого Мина в губы, нежно и как-то по-детски. — Боже, какой же ты миленький, так бы и съел тебя. Юнги на нём от этих слов недовольно кряхтит, пытается устроиться поудобнее и несколько раз проезжается задницей по паху Чона, на что он болезненно шипит. Его собственные штаны всего лишь спущены до уровня колен, поэтому они никак не мешают омеге. — Тише, тише, — опускает руки на его талию и вдавливает в свои бёдра, — совсем непослушный. — Мы просто так тут сидеть будем, или ты, всё же, что-то сделаешь? Я тут, извини, не розочки в сахаре есть пришёл. — О ужас, Юнги-и, — издевательски тянет, — мало того, что ты заслуживаешь наказания как минимум за свой плохой поступок и мысли, так ещё и ведёшь себя отвратительно. Мин только театрально закатывает глаза, но тут же распахивает их широко-широко, когда ощущает, как в его текущую дырочку проталкивается сразу два пальца. — Какой мокрый, — воркует Чонгук, пока далеко не нежно растягивает омегу, разводит пальцы ножницами, — и всё для меня. Ждал же этого, правда? По бёдрам Юнги и правда стекает в нереальных количествах, прямо как во время течки, пахучая смазка, и альфа надышаться этой лесной земляникой не может. А Юнги, удовлетворённо замычав куда-то в плечо Чона, когда тот намеренно задел костяшками простату, просто покорно продолжает лежать на нём, слегка приобнимая за шею. Он за этот месяц устал далеко не меньше самого Чонгука, чтобы сейчас хоть как-то активничать. Рука альфы движется прерывисто, в быстром темпе трахает стонущего Мина уже четырьмя пальцами, пока смазки не становится слишком много, и она громко хлюпает при каждом движении, липкими ниточками тянется от ладони к нежной коже. Второй рукой Чон до неприятного жжения оттягивает левую ягодицу и впивается в неё пальцами до красных пятен, раскрывая омегу полностью; Чон и рад бы туда заглянуть, чтобы наблюдать одно из своих любимых зрелищ, но он слишком сильно сосредоточен на том, чтобы отомстить Мину и буквально вывести его из себя чрезмерной стимуляцией; он изводит его, тягуче мучает тем, что регулярно меняет скорость своего движения: то замедляется, а то движется в бешеном темпе, загоняя пальцы максимально глубоко. Ещё через несколько минут Юнги начинает царапаться, протягивает по спине и шее Чонгука красные полосы, и только тогда альфа раздражённо рычит и скидывает его с себя, переворачивает на живот и выставляет на четвереньки. Ноги омеги разъезжаются, коленки откровенно дрожат, но он всё равно пытается выставить задницу повыше и прогнуться до хруста позвоночника. И неизвестно, что действительно сломает его: неудобная и неестественная поза или же чрезмерный переисбыток чувств, от которых он усердно пытается спрятаться: опускает голову на внутренний изгиб локтя, в то время, как слюна, смазка и слёзы пачкают пыльную поверхность дивана. А на коленках явно останутся ссадины от твёрдого пола, но никого это, кажется, не заботит: Юнги продолжает тихонько хныкать, подаваясь задницей назад, а Чонгук плотоядно ухмыляться и выводить руками круги на чужой спине, изредка спускаясь к набухшим соскам. — Ну, как тебе в Нью-Йорке жить? — альфа наклоняет корпус Юнги ещё ниже, и тот едва не падает. — Понравилось? Омега надломленно шипит, не желая ему отвечать, и всё ещё самоотвержённо вертит тазом восьмёрки, чтобы нащупать член Чонгука, но он твёрдо удерживает его на расстоянии от себя, радуясь тому, что Мин всегда теряет контроль над собой в таких моментах. По правде, он уже не в состоянии даже говорить. — Какой нетерпеливый, — ласково шепчет, склоняясь над ним, — так сильно нуждаешься в члене? Невесомый поцелуй в висок, что последовал следом, только сильнее разозлил Юнги. — Ты долго издеваться будешь? — омега ноет, разворачиваясь к Чону своим заплаканным лицом, и сжигает его напрочь своим раздражённым и требовательным взглядом — слишком умилительно. — Тебе стоило задать себе такой же вопрос, когда ты покупал билет сюда. — Вновь давит на больное, а ещё разводит руками половинки и рассматривает тщательно-тщательно розовую дырочку с припухлыми краями, что периодически сжимается вокруг пустоты. Всё вокруг мокрое, липкое, насыщенно пахнущее до звёздного дождя перед глазами, но у Чонгука выдержка — железная, Чонгук может мучать Юнги вплоть до скользящей бесконечности, но не в этот раз. Такими же скользящими получаются движения альфы, когда тот наконец-то приставляет возбуждённый член к сфинктеру, размазывает по тонне смазки ещё и свой предэякулят вверх- вниз, и только после этого наконец входит. Внутри слишком узко и тепло, чтобы Чон мог продержаться в спокойном положении хоть на секунду дольше, чего он, естественно, не делает. Вместо этого он просто натягивает на свой ствол извивающееся тело, чтобы до мокрых и звонких шлепков, с сумасшедшей скоростью — при таком раскладе даже кислород из воздуха сжигается, потому что становится слишком горячо. Юнги, в целом, с этим абсолютно согласен, да и сам он тоже совсем не против точно так же сгореть: он уже готов в любую секунду кончить, но альфа не даёт ему это сделать и нарочито исбегает крохотный комок нервов, и при этом толкается бёдрами так глубоко, что Мин уверен: скоро протаранит его насквозь. Всё это ещё и усугубляется в разы, когда Чонгук, слегка замедляясь, опускает горячущую ладонь на гладенький низ живота омеги и ощутимо надавливает. — Ты только посмотри, как твой милый животик справляется с крупным членом, даже спустя время. Очаровательно, правда? — мурлыкает на ухо, самодовольно ухмыляется и возобновляет былой темп. Когда это закончится, Юнги определённо отвесит Чону такой неплохой подзатыльник, ещё и обматерит сверху за его чрезмерно высокую самооценку, пускай и согласен с его словами, но всё, что он может делать сейчас — это стонать, хныкать и закусывать ребро собственной ладони, чтобы его голос не сорвался окончательно на крик. Ещё полчаса назад Мин и не думал, что его очередной выход на подиум закончится так; в то время его мысли уже привычно были охвачены альфой, но он совсем не подозревал, что Чонгук тут, и это его неожиданное появление в зале закончится грязным сексом в чужой гримёрной, который буквально перейдёт в его личную экзекуцию. Ведь крохотный член Юнги, который, к слову, Чонгук своей огромной ладонью может накрыть полностью, болезненно прижимается к животу уже багровой головкой, течёт настолько, что под телом омеги растекается вторая липкая лужица. Кто и как это будет убирать — остаётся загадкой. Точно такой же, какой становится причина того, что Чон резко выходит из омеги. — Что, блять, ещё? — Юнги, как милейший котёночек, недовольно переворачивается на спинку и мутными глазами пытается сосредоточить взгляд на альфе. — Пообещай, что больше никуда и никогда не сбежишь. — цедит сквозь зубы Чон, ибо ему такие испытания тоже даются не слишком легко: малютка Юнги ну уж очень нуждающийся и очаровательный, чтобы вот так останавливаться. — Ну же, маленький мой, это не тяжелее, чем послать меня нахуй, как ты хочешь, я вижу твои мысли насквозь. Я не продолжу, если ты не скажешь. — Обещаю, — обиженно бурчит Мин, отводя взгляд куда-то в сторону, и, подобно маленькому ребёнку, тянет тонкие-тонкие руки к Чонгуку. Тот и рад только, собственно, он улыбается нежно, довольно, и всё же поднимает омегу на руки, вновь садится на диван и возвращается в их первое положение — Юнги оказывается на его крепких бёдрах. В следующий момент он нащупывает за своей спиной член и абсолютно чётким движением направляет в себя, а потом невинно заглядывает в глаза альфе, улыбается смазанно и трепещет пушистыми ресницами — размазывает слезами былой макияж чёрными кругами под глазами. Тёмная и грязная эстетика, посыпанная золотыми блёстками на щеках — всё, как любит Чонгук. Правда, дальше такой вольности Юнги не предоставляется: Чон вновь берёт ситуацию полностью в свои руки и под свой контроль, аккуратно поддерживает Мина за задницу и снова быстро толкается — Юнги задушенно стонет под звуки чавкающей смазки. По ощущениям, внутри него развязываются тысячи крохотных узлов, растекаются веревками по нутру и щекочат его, принося удовольствие. Чонгука же изнутри разрывает огромнейшая любовь к этому омеге, всепоглощающая и яркая; громкие салюты вспыхивают, осыпаются бенгальскими искрами, тают где-то в нижних слоях разума и стекают липкой патокой. И её количество увеличивается в разы, когда Юнги, превозмогая себя, поднимает голову и слепо мажет маленьким поцелуем по скуле альфы, благодарно заглядывает своими маленькими мокрыми глазками и этим моментально разводит чёрные тучи сосредоточия в чужом взгляде. — Можешь кончать, маленький, — ласково урчит альфа, прекрасно зная, что Юнги давно на пределе, опускает руку между их телами и едва задевает пальцем головку омежьего члена — и тот сразу же бурно кончает, выгибает спинку и снова царапается. Он закатывает глаза, выглядит как чёртово божество, благополучно сбежавшее с картины по сюжету древнегреческой мифологии — ради такого невозможно не творить. Да и сдерживаться больше тоже невозможно: Чонгук толкается ещё несколько раз, пока Юнги хнычет от гиперстимуляции, и догоняет его, следом изливаясь прямиком внутрь омеги, который, едва отойдя от оргазма, уже протестующе мычит. — Ты чего творишь? — Юнги обиженно стучит кулачками по плечам альфы, пытается слезть с члена, но Чон удерживает его слишком крепко, — Ты, ёбаный баран, если ты сейчас же не выйдешь, то я обещаю, что ты, блять... — Тш-ш-ш, — шипит Чонгук на омегу, — не дёргайся, теперь нужно подождать. Тёплая сперма разливается внутри, раздражает сокращающиеся стеночки и Юнги брезгливо морщится, игнорируя слова Чона, и всё ещё пытается слезть. Правда, пытается совсем недолго: альфа злится и резко проталкивает огромный узел вслед за членом в Мина, полностью закупоривая его — никакой возможности выбраться. Юнги скулит от боли на грани приятного. — Пиздец ты умный, Чонгук, — выгибает брови, — это минимум на час, а если кто-то сюда зайдёт? А если я забеременею, в конце-то концов? — Родишь мне ангелочка? — целует в лоб, ласково поглаживая по спине, — Ма-а-аленького омежку. И вас у меня будет двое. Юнги только возмущённо вздыхает, набирает побольше воздуха в лёгкие и начинает покрывать альфу отборным матом, обвинять во всех возможных грехах и проклинать, но затихает слишком быстро, убаюканный любимым голосом. Омежья сперма неприятно подсыхает на животах каждого, холодно липнет к коже, и в этой уже спокойной тишине они замечают, как неустанно и ожидаемо, стабильно тикают настенные часы. Показ уже давно закончился, а небольшой отсек гардеробной, что прямиком в гримёрной, в котором они благополучно спрятались, насквозь пропах их совместным запахом. Наверное, в этом холодном дне, когда снег плавно, уже совсем не спешаще ложится на продрогший асфальт, есть что-то особенное. И у них будет ещё много-много подобных дней.

* * *

— Не трогай мою ёбаную ёлку, ублюдок! — Юнги перепрыгивает через ворох одеял и гирлянд вперемешку, сносит на своём пути несколько коробок с новогодними украшениями и пихает Чонгука под рёбра, — Уйди отсюда! — А разве ёбаный не ты? — он смешно щурится, выгибая бровь, — Малыш, я просто поправлю звезду сверху и ничего не буду даже трогать. Всё хорошо. — Я не ёбаный... — Юнги хмурится, надувает щёчки и розовые губки бантиком, а в глазках-щёлочках мелькают блестящие слёзки, — я просто беременный! И всё из-за тебя! Чонгук устало выдыхает, притягивая спрятавшегося омегу в огромном безразмерном худи к себе. Они ждут их крошечку всего где-то третью неделю, а Юнги уже ведёт себя так, словно глубоко-глубоко беременный, с этими своими вечными перепадами настроения и упрёками по поводу «нас двое, а ты один». Невыносимо, но так тепло и уютно. Даже сейчас он не даёт Чонгуку вообще помочь ему, хмурит пушистые бровки и выпячивает нижнюю губу, которую альфа слишком часто чмокает, и самостоятельно украшает их частный дом к Рождеству и Новому году. Юнги точно как маленький ребёнок носится туда-сюда, на поворотах придерживая по новой привычке свой ещё плоский животик, командует Чоном как ему угодно и разбрасывает везде хлопья искусственного снега. Всё их жилье теперь светится как грёбаный Сириус, утопает в гирляндах, и Чонгук просто молится на то, чтобы проводка их не подвела, и они не сгорели заживо, пока Юнги радостно скачет и откровенно зависает над сияющими огоньками. Он всегда был таким — грубым, колючим с виду, но на деле милейшим комочком угрюмости, а сейчас, когда он плотно привязан к своему альфе и наоборот, ему не о чем больше переживать и, соответственно, скрывать свои эмоции. Юнги может проявлять себя и своего внутреннего котёнка фактически бесконтрольно, и он знает: Чонгук будет только поощрять это и низко смеяться, хоть и ворчать изредка. А ещё у него больше нет той дыры посреди груди, и его сердце радостно бьётся каждую секунду жизни, Юнги улыбается почти каждое утро, когда просыпается, зацеловывает альфу и шепчет о том, как любит. Те бессонные ночи на Манхэттене забылись как ночной кошмар, холодный и липкий, а те эмоции, что он испытывал, когда не ощущал любви Чонгука, постепенно гаснут, тонут в нескончаемой нежности альфы, которой стало после этого инцидента гораздо больше. Юнги снова идеален на всех новогодних обложках, только у себя, в Корее, улыбается своей кошачьей ухмылочкой с глянца и участвует во всех праздничных показах коллекций Чона, пока его живот позволяет это. Правда, он готов сниматься и позировать даже тогда, когда станет надутым сферически шариком с пухлыми бёдрами, но Чонгук рычит, твёрдо говорит о том, что фотографии с внушительным животом останутся только для него — Юнги не может ему противостоять и только смущённо хихикает. Оказывается, радоваться каждому его взгляду, напрямленному внутрь, и при этом не искать нигде подвоха — легче, чем может быть на словах. И, оказывается, иметь кукольную внешность, над которой трясётся лучший альфа, но и не забывает вовсе про душу, — тоже довольно неплохо. — Теперь точно никуда не убежишь, — шепчет Чонгук, накрывая Юнги пушистым пледиком — тот вновь уснул прямиком под ёлкой, расставляя там крохотных снеговичков, и теперь сопит тихонько, на самом деле закусывая улыбку. — Конечно, мы ведь твой новогодний подарочек!