Ведьмачьи истории: доп. материалы

— Идёт, идёт! — полушёпотом-полукриком затрещал боболак, суясь в окошко. Стражники восточного предела повскакивали из-за стола, бросая картишки. Даже шуб не похватали, вывалили, в чём долгожданная новость их настигла, кто из двери под мост, кто по лестнице на маяк. Шёл дирус. Здоровенный, с шерстью длинной что у овцебыка, едва не до земли, да только видно, какая старая эта шерсть — жидкая и седая, видно, какой зверь под ней тощий и древний. Как он только клыки свои несёт могучие, с крепкого боболачёнка длиной? А глаза, хоть и тонут в меху, блестят будто у щенка. Дед дедом, видят стражи, да с огоньком. Шёл старый дирус точно к ним, точно на перевал. Медленно, будто зрителей дожидаясь, лапы шестипалые ставя с тяжелинкой, но крепко. Затаились краснолюды с боболаком. Три дня восточный предел этого зверя ждал, с тех пор как прибежал к ним по туннелю единственный на все махакамские границы низушек из предела северного. Запыхался, взмылился, не то обиженно, не то радостно сообщил: — У нас не… не вышел. К вам… фух… плетётся! Будто не видели и без него краснолюды с боболаком сигнального огня: равномерно белого, с розовыми выстрелами. А всё равно засуетились тогда восточные стражи, да рано. Знали же, что дирус этот — старикан тормознутый, и от морского предела до северного пять дней топал неспешным шагом, только не важно оно, что ждать ещё и ждать — событие то какое, можно и засуетиться! Не каждый день дирус из Махакама настойчиво выйти намерен, ещё и избирательно так: морскую границу осмотрел — не то ему, видно, было, пошёл к северной — тоже не то. Дирусы, они, конечно, те ещё привереды, но чтобы настолько… Уж начали пограничники думать, что и не собирается пёс никуда, что решил на старости лет обойти свои владения кругом и убедиться, что на месте стражи Махакама и вахту блюдут. И всё же на второй день хода звериного собрал старина Гоог в Карбон всех мастеров-зоологов, состоящих в основном из клана Дросселей и одного из четырнадцати махакамского эльфа. Собрал, чтобы обсудить: можно ли ихнего дируса родного выпускать. Не нарушит ли это горную экосистему и не обогатит ли слишком сильно экосистему подгорную. Споров с руганью на том собрании, говорят, было больше, чем аргументов, но вывод лёг предсказуемый: дируса пускать и выпускать, если на то воля дируса. А иначе с ними и не принято было на Горе. Обычно, правда, дирусы Махакам топтали сами по себе, краснолюдами с остальными жителями его совсем не интересуясь, как и политическими границами, а тут вот: приспичило старику мир повидать. Хоть и не боялись его род краснолюды, а от порога далеко не отходили, пока дирус шёл — зверь он, может, по натуре и не враждебный, да клыками сверкает впечатляющими, а одна его высота с четырёх низушков в холке чего стоит. Вот и вышагивал престарелый красавец, пыльным серебром отливая, под аркой восточной границы, в сторону земли человеческой. Остановился напротив сторожей, оглядел их и будто внимательно, и будто без интереса. Молодой краснолюд, лет семьдесят отроду, прибывший на вахту две недели назад, зверю приветственно помахал. Дирус в ответ махать не стал. Обернулся одной мордой на длинной шее, бросил Махакаму прощальный взгляд и дальше пошёл. Восточный предел, видно, устроил его. Только когда скрылась пёсья спина сутулая за скалами, стражи выдохнули. Кто-то даже расщедрился молодняку на затрещину. А на маяке зажгли огонь — васильковый с жёлтыми искрами. Именно такой Староста назначил, чтобы границу об уходе дируса уведомить.