Непокорëнные

Щелчок зажигалки, едкий вкус табака во рту, терпкий, почти жгучий... Лада поперхнулась, неловко кашлянув, и втянула в себя новую порцию дыма - на сей раз без кашля, только ноги почти тотчас сделались какими-то ватными и непослушными. Это был ее маленький, давний секрет, хотя она и не знала, зачем прячет от родителей тот факт, что временами покуривает - когда на душе особенно скверно. Курил, в общем-то, почти весь Средний Сектор, и это было совершенно нормально, тем более в ее семнадцать лет, но все равно девушке словно бы хотелось иметь что-то только своё, взрослое, раз уж совершеннолетие так в итоге ничем и не отличается от детства до тех пор, пока не выйдешь замуж. Разве что родители теперь не знают, куда тебя деть, а ты чувствуешь себя жуткой обузой и тоже не знаешь, что со своей жизнью делать. А курение пошло еще со школы, когда постепенно стало заметно, что на тех, кто курит, и смотрят немного по-другому, так, словно они уже получили совершеннолетие, хотя им и было только по тринадцать-четырнадцать лет. Тогда-то Лада и делала свои первые затяжки: в предпоследнем, четвёртом классе, едва ей самой исполнилось четырнадцать, чтобы показать всем, что она тоже чего-то стоит, несмотря на хорошие и даже отличные оценки в табеле. И, надо сказать, желаемого добилась, и смотреть на девочку стали иначе, когда увидели с сигаретой в тонких, замерзших на весеннем ветру пальцах, - как на равную, 'свою', а не растерянного ребенка, каким воспринимали первые три школьных года. Восьмое июля, понедельник. Прошло уже так много времени, почти неделя, а Ии всё не видать. То ли она работает как проклятая круглые сутки, то ли Высокие и вправду научились читать мысли на расстоянии, и она ее избегает. Нет, сегодня Лада дождется ее, хоть весь день здесь просидит, но дождется! Девушка откинулась на спинку скамейки во дворике своей тридцатиэтажки и, запрокинув голову, вперила взгляд в затянутое тяжелыми тучами небо. Ох, быть грозе. На северо-западе, над Высоким Сектором, уже, кажется, хлынуло... Еще утром совсем синий, небесный свод чернел буквально на глазах, причем именно чернел, а не просто темнел – таких жутких туч, нависших, казалось, над всем миром, Лада вообще не могла припомнить в своей жизни. И в воздухе – ни ветерка, словно вот-вот грянет, с минуты на минуту. Скорее бы уже. В какой-то неестественной тишине пустого двора было слышно, как с тихим потрескиванием тлеет сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами. Нет, сегодня она определенно дождется Ию Мессель и скажет ей всё, абсолютно всё, что думает! Уж вечером-то в понедельник она должна дома объявиться. Ладу вообще за время, что она, откровенно сказать, совсем не по Уставу бездельничала без работы, немало впечатлило то, насколько мертвым и пустым кажется Средний Сектор в будние дни; а она – одна, как пятое колесу у машины, всё никак не может найти себе места в общем механизме… Сигарета потухла и отправилась в мусорный бачок возле скамейки, Лада выпрямилась и оправила серую юбку, ровно закрывающую острые коленки, и снова окинула взглядом родной двор. Ни души. Смеркалось. Кучка младшеклассников спешно пересекла двор и скрылась в полутемном входе шестого подъезда, где-то в отдалении просвистел по второму ярусу поезд. А потом – внезапно, словно кто-то резко повернул вентиль - небеса прорвало сплошным потоком воды, с шумом обрушившейся на пыльный асфальт. Лада вскочила со скамейки, но за пару минут, а то и меньше, что добежала до подъезда, успела промокнуть почти что насквозь. По черному небу ходили молнии, и девушка, спрятавшись на крыльце проходной, отряхивая выбившиеся из-под шляпки локоны, поняла внезапно, что совершенно упивается этим зрелищем и этим моментом. Девушка вообще не очень понимала, как можно считать плохой ту или иную погоду, а тем более грозу – ведь, может быть, хотя бы погода была тем, что приносило какое-то разнообразие во вселенское уныние Среднего Сектора? Гром меж тем рокотал нещадно, после каждой вспышки, и летние сумерки за считанные десять или пятнадцать минут обернулись совершенной ночью. Лада вдохнула полной грудью свежесть грозы, почти физически ощущая, как отступают тревоги, будто смываемые стремительными потоками воды, и сама подивилась тому, как сильно ей хотелось бы, что бы буря стала еще сильнее, чтобы смела весь привычный, устоявшийся миропорядок. Чтобы смыла постоянную усталость родителей, духоту молельного дома по субботам, смыла отравляющие воздух фабрики, дни вторичной воды, отупляющие своим однообразием телепрограммы и постоянно работающие камеры видеонаблюдения… А потом из-за угла, едва не врезавшись в Ладу, вывернулась, вслед за двумя какими-то незнакомыми женщинами, спешившими к третьему подъезду, Ия Мессель, безуспешно пытаясь справиться с большим, рвущимся из рук сине-черным зонтом. Она замерла на мгновение в удивлении и нерешительности, будто не веря, что перед ней и впрямь стоит Лада, и вдруг едва ли не улыбнулась - совершенно неслыханно! Что-то в груди ёкнуло, и все страхи и сомнения в мгновение ока вернулись в сердце девушки. - День добрый, как хорошо, что Вы здесь, я с Вами который день хочу поговорить, - Ия опередила едва успевшую открыть рот Ладу, голос ее звучал мягко, без тени волнения по поводу яростной бури над ее головой, словно все шло именно так, как она того и ожидала. Лада почувствовала, как кровь мигом отхлынула от ее лица и похолодели и без того замерзшие пальцы рук. Нет. Нет-нет-нет, это она сама, Лада Карн, должна начать этот разговор, сама должна сказать, что все поняла, а не оправдываться потом в ответ на упреки Ии, или как бы там ее ни звали по-настоящему! - Нет, постойте, это я! - Почти горячо воскликнула она, потом спохватилась, испугалась и, сжав за спиной подол юбки, чтобы только не выдать странной соседке своего напряжения, сделала шаг, не то два назад, в пустоту подъезда. - Я знала, что Вы заметите, - почти прошептала Ия, делая шаг в сторону девушки, - я не сомневалась, что Вы поймете, с самого начала... Ее невысокий темный силуэт против открытой двери подъезда, отблески грозы, ходившей за спиной. Напряженная до предела, Лада вдруг поняла, что не помнит, когда и из-за чего вообще нервничала бы так сильно, что словно тряслась изнутри как теперь. Вот тебе и хорошая ВПЖ... Ведь все началось именно в тот день, верно? В день последней ВПЖ, в лифте. Что "всё"? Лада осознала внезапно, что запуталась в себе за ушедший месяц так сильно, что сама не понимает собственных мыслей, сумбурных, смятенных и совершенно не поддающихся логическому осмыслению. И дело было не в страхе. Не в страхе оказаться под подозрением этой Высокой (или кем бы там она ни была), или не найти работу и своего места в Системе, не в страхе навязанного замужества, давно ставшего привычным безденежья, нет. Дело было в чем-то совершенно ином, неподвластном логическому осмыслению, навязчивой идее, застрявшей в мозгу, от которой не было спасения ни днем, ни ночью. Лада смотрела на Ию - её невысокий силуэт в форменном учительском костюме, прямые волосы, едва доходящие до плеч спереди и еще короче сзади – и понимала, что, если вся эта заваруха со внедрённой окажется правдой (а она, несомненно, окажется), то сама она, Лада, наверное просто двинется умом от того, что останется в ее бесполезной жизни. А вернее, от того, что в ней уже не останется ничего, стоящего продолжения. Лада не могла этого объяснить, едва ли могла даже понять, но была абсолютно уверена в одном - когда эта девушка исчезнет из ее жизни, все остальное не вернется на круги своя, как было прежде последней ВПЖ, но совершенно потеряет свой смысл - если он вообще когда-то был. И это осознание, пришедшее так внезапно, совершенно потрясло девушку. - Тогда, в лифте, Вы мне сказали… - Быть может, Ия говорила что-то после, но Лада уже не слышала того: слова девушки прервал раскат грома поистине оглушительный, и снова далекий отблеск, грохот и - темнота. Лада, все еще стоявшая почти в дверях, не сдержавшись, вздрогнула от неожиданности и изумленно огляделась по сторонам. Весь двор (вернее, та большая часть его, что по-прежнему была видна с порога проходной), окруженный, помимо ее родной тридцатиэтажки, еще четырьмя домами по двадцать с небольшим этажей, погрузился в кромешный мрак: ни в одном из окон, стеной высившихся вокруг, не было ни огонька, как не горели и уличные фонари, и черная дыра проходной за спиной промокшей девушки. Ия озиралась по сторонам, кажется, не менее ошарашено, чем и сама Лада, потом, задержавшись взглядом на чем-то позади соседки, сделала шаг в сторону, пропуская едва не бегом вылетевшего из проходной консьержа. Тот лишь кивнул в знак приветствия, не прекращая набирать на мобильном телефоне чей-то номер, и заспешил в сторону пятого подъезда – к заведующему домом, наверняка, - даже не оглядываясь по сторонам, даже не захватив зонта, чтоб укрыться. - Это авария? – Вопрос Лады повис в воздухе, когда она зашла в пустой темный подъезд, обводя его изумленным взглядом. - Провода оборвало? – Голос ее звучал глухо, как-то безжизненно. Проблема скачков напряжения или даже перебоев с электричеством была обязательным пунктом техники безопасности, наизусть заученной еще со школьных уроков ОБЖ, однако в реальности она всегда казалась Ладе бессмысленной и ненужной по той причине, что ни разу за всю жизнь девушки не возникала. Теперь же ей вдруг стало почти страшно от неожиданного ощущения полнейшей собственной беспомощности. – И, что, никто не наблюдает? Сейчас, в смысле… - девушка обернулась на Ию, но увидела лишь слабые отблески её зрачков. Глаза постепенно привыкали к темноте, сумерки, лившие свой тусклый свет через стеклостену, придавали вещам мутные очертания, становившиеся все более и более ясными. – Тогда я сразу скажу, - Лада вдохнула грудью побольше воздуха, набираясь смелости, - Вы были правы, Ия, с самого начала. Система всегда права, а я об этом едва не забыла, - подняв подбородок, девушка внезапно заговорила все решительнее, а вместе с тем и напряженнее, - Вы мне не дали, Ия Мессель, совершить чудовищную ошибку. Я знаю, что Вы – Высокая, но дело не в этом. Дело в том, что я забыла свой долг Средней – и я признаю эту ошибку, непростительную, признаю перед Вами, Ия, потому что хочу выразить свою благодарность, что не дали мне сбиться с пути Империи… - Довольно, - прошептала Ия едва слышно в шуме грозы и ветра, словно бы чужим голосом, - пожалуйста, довольно. ***

The harder harder you fight The deeper deeper you get sucked in* [*Англ. «Чем отчаяннее, отчаяннее ты сопротивляешься, тем глубже, глубже тебя затягивает» Из песни проекта Violet UK – «Sex and Religion»]

За окном вагона, если чуть пригнуться, видно второй ярус дороги, внутренний монорельс Среднего Сектора, на котором можно домчаться из второго квартала в шестнадцатый едва ли дольше, чем за полчаса – вместо добрых часов четырех, что потратишь на автомобильные пробки. Белые разделительные линии проскальзывали время от времени на асфальте тут и там между машин, почти бесшумно кативших по нижнему ярусу дороги, сетью извивающейся под колоннами опор двух уровней монорельса. Пан сидел, прижавшись лбом к оконному стеклу, и внимательно разглядывал ту автомобильную суету, которую столь стремительно оставлял позади себя поезд. Не сказать, что всё это и впрямь так уж интересовало его – просто ужасно хотелось занять голову хотя бы чем-то помимо назойливых мыслей о Высоком Секторе, Академии и Алексисе Бранте. Пан сонно откинулся на высокую спинку: ехать ему было порядка сорока минут, даже дольше, и поезд, бесшумно скользящий по монорельсу, убаюкивал мальчишку. Утро понедельника, спать хотелось отчаянно. Началась вторая неделя его жизни в качестве кадета, а он всё словно не понимает, что это действительно не понарошку. Подавив очередной зевок, от которого едва не свело челюсть, парнишка вызвал калькулятор на своем старом, избитом и исцарапанном телефоне и принялся считать. Восемьдесят крон на монорельс. Дважды в день. Пять дней в неделю. Четыре недели в месяц. Итого три тысячи двести крон в месяц на один только проезд – да и то если кроме того всюду ходить исключительно пешком. Три четверти всей его нынешней зарплаты! Да что там, почти вся… Пан сжал зубы и мысленно выругался. Интересно, а сможет ли он вообще продолжать работать с нынешней учебной нагрузкой, успеет ли? Снова садиться на шею родителям казалось совершенно немыслимым: клянчить деньги – да на что, на проезд в Академию! – у родителей, которые, как и большинство нормальных Средних, считают дополнительное образование если не блажью, то как минимум странным капризом... Совершеннолетний к тому же. Пан выругался про себя еще раз. Закончил бы школу как все люди и сидел в своем телесервисе с гибким графиком работы, не зная бед… Нет, эта мысль не понравилась уже и ему самому. Какой, к проклятым диким, телесервис, когда он, быть может, еще и Высоким станет! Станет, как же – когда у него даже на проезд денег не наскрести. Мальчик едва не поперхнулся в попытке сдержать тяжелый вздох и заерзал на мягком и не по-среднему удобном кресле поезда. Перед веками закрытых глаз почему-то всполохом появился образ Алексиса Бранта – Высокого, обеспеченного всем на свете, мастера, слову которого подчинится половина Высокого Сектора, не то что весь Средний, - и горечь с примесью зависти, почти даже ребяческая обида затопила сердце мальчишки. Какого?.. Вот, правда, куда легче жилось, когда он вообще не имел представления о том, каков Высокий Сектор на самом деле, а не по стереотипам Средних…. Опять он об этом думает. Ведь не получается не думать. Не поддаваясь сонливости, Пан вытащил из затертого, но тем более любимого рюкзака учебный компьютер, который (мажоры проклятые, но как же всё-таки круто!) ему и каждому из прочих его пяти одногруппников выдали два дня назад в качестве необходимого элемента образования. Устав. Экран разом поплыл перед слипающимися глазами. Смешно, всю жизнь прожил по Уставу, а в глаза его видит впервые в жизни. И, честно, лучше б вовсе не видел и дальше. Брант точно головой ударился столько домашки задавать, это ж никакого мозга не хватит. Да уж, Вайнке, хотел продолжить учиться – получи по полной программе… К обеду небо за окном стемнело, словно собиралась если не гроза, то, как минимум, хороший ливень. День был какой-то словно бы скомканный и такой же паршивый, как и само утро – даже, пожалуй, хуже, и вовсе не из-за погоды, а из-за тех странных домыслов, что возникли в голове мальчишки после сегодняшних занятий с Мастером Оурманом. Домыслов, которые, наверное, должны были появиться вообще-то месяц назад, да почему-то так не появились, когда стоило бы… Сомнение и тревога грызли Пана, когда он, нервно ероша волосы, постучался в кабинет Первого Мастера. И чего он опять голову себе забивает всякими глупостями, всё равно у того приемные часы до четырех пополудни... Оказывается, Брант был не так высок, как показалось мальчишке на построении – незначительно, но всё же ниже него самого. Он отошел от открытой форточки стеклостены, затушив недокуренную сигарету в пепельнице на краю письменного стола, и кивнул мальчишке разом приветственно и вопросительно. - Мастер, я... могу задать один вопрос? – Словно внутри что-то ёкнуло от взгляда пронзительных синих глаз Алексиса, и мальчишка снова пожалел, что вообще пришел сюда теперь. Вдох-выдох. - Разумеется. - Отозвался тот, по-прежнему не отводя взгляда. - Выпрямись. - А? - Слова Алексиса, произнесенные, не меняя голоса ни на полутон, внезапно сбили Пана с толку. - Спину выпрями, - повторил тот терпеливо, почти даже мягко, - сутулым будешь. Мальчик отчего-то был так удивлен этим внезапным замечанием - или тоном, которым оно было произнесено, - что не преминул послушаться, не задумываясь. Потом вспомнил, зачем пришел, и снова смутился. - Суть этого всего в том, что мы… так или иначе будем подст... внедренными? - Проницательно, - кратко кивнул Мастер. Дверь в этот момент беззвучно отворилась, и в появившемся проёме возникло острое лицо Кира Ивлича. Высокий кивнул, жестом призывая мальчишку подождать снаружи, и снова перевел взгляд на Пана. Удивительно, как много Высокие умеют говорить одними только жестами. У них с Марком, конечно, тоже есть парочка «секретных» жестов, только им понятных, но так это же совсем другое. - А если нет? – Пан едва сдержался, чтобы не хмуриться, словно ответ, который он сейчас услышит, решит наперед всю его дальнейшую судьбу. - "А если"? - От пристального взгляда Мастера Бранта, изучающего, словно ощупывающего, снова стало здорово не по себе. - У Устава не бывает "если", Вайнке. - Но... - Ты сделал свой выбор, - голос Бранта, мягкий, но не терпящий возражений, отдавал холодом стали, - я предупреждал тебя, что назад пути не будет. - Вот так просто? Выучите меня шпионить за своими же на благо Империи? Или даже за непо... Низкими? – Пан запоздало понял, какие дерзости и каким тоном говорит, но исправляться уже не было возможно. Да уж, надо отучаться от своих «средних» словечек… - Как ты сказал? - Низкими. - Пан попытался унять появившееся в голосе напряжение. - До этого. - Непокорённые. Так наши смельчаки называют Низких, Вы не знали? – Напряжение само собой сменилось вызовом. И откуда только в нем столько злой дерзости?.. - Нет, Низкие тут ни при чем, Вайнке. Так ты, выходит, смельчак? - Скорее дурак, - отозвался Пан с досадой. - Похоже на то. Говорить такие вещи мастеру, да еще и подобным тоном… - пронзительный прищур синих глаз Алексиса словно пытался увидеть мальчишку насквозь, но тот, казалось, лишь выпрямился и приготовился к новому нападению в случае необходимости защиты. - И как Вы меня такого вообще приняли в свою команду? – С деланным укором качнул головой Пан. - Устав не соблюдаю, чешу языком что попало… Ни двора, ни кола… - Быть может, в таком случае не эти аргументы ложатся в основу выбора? – Брант присел на край стола, скрестив руки на груди, и по-прежнему не отрывая от первокурсника глаз. Какой же он… Проклятые Высокие. - Ждете, что я буду подставным в Среднем Секторе, вашей марионеткой? Или что я стану и без того сливать вам всё, что усвоил за четырнадцать лет жизни там, чтобы втереться в доверие и осесть в Высоком подольше? Что вам нужно от меня? – Глаза Пана недобро блестели, хотя голос и сохранял ледяное спокойствие, натянутое, однако, как струна. Алексис смотрел на него изучающе, заинтересованно и, в противовес колючему взгляду мальчика, до странности мягко. - И вообще, Мастер Брант, как ты можешь узнать, подходит тебе человек или нет, если ты едва успеваешь переброситься с ним двумя словами? Боюсь, ты скоро будешь разочарован в своем нынешнем выборе. - И снова мальчишка слишком поздно спохватился, осознав, что нагло обращается к Мастеру на «ты», хотя и было уже поздно, но тот, к превеликому его удивлению, казалось, и вовсе ничего не заметил. Ну да, он же говорил об этом на первом занятии… - Пан… - в голосе Алексиса Бранта, непривычно назвавшего его по имени, внезапно проскользнули едва уловимые нотки усталости, - не бойся меня. Я дал тебе время обдумать решение, я спросил – и ты дал своё согласие работать под моим началом, а копаться в причинах моего выбора – не твоё, скажем прямо, дело. Теперь поздно убегать. - С чего ты решил, что я боюсь? – Ладно, продолжаем «ты»-кать, это даже любопытно. - А на кого ты еще так огрызаешься за любую мелочь? Я что, совсем, по-твоему, дурак не заметить за неделю, что ты каждое моё слово воспринимаешь в штыки и превращаешь в попытку ссоры? Что-то с Мастером Оурманом я за тобой такого не замечал. - Я не… - Ты на щенка похож. - Что? - Как щенок, которого подобрали и выучили лаять на чужаков, всех без разбора. Хоть тебе и протяни руку ладонью вверх, а ты все равно цапнешь, не посмотрев, что тебе на этой ладони принесли. - Алексис кинул на него столь глубокий и выразительный взгляд, что Пан на мгновение вспыхнул, почувствовав себя раздетым и просканированным рентгеном – больше от взгляда, нежели от слов, да и смысл последних остался не до конца ясен ему. – Ладно, не бери в голову, - смягчился Алексис, видя внезапное смущение мальчика, слишком уж явной тенью отразившееся на его лице, - нам предстоит очень много работы, сложной. Но я вполне уверен, что ты справишься. У тебя будет время подумать и еще раз всё обмозговать. Привыкнешь, – снова чуть устало выдохнул Алексис, - дела остальных тебя касаться не должны, равно как и их - твои. Думаю, не нужно тебя наставлять, чтобы с ребятами ты как минимум первое время держал язык за зубами и не позволял себе тех слов и выходок, что позволяешь со мной, верно? И вообще – будь аккуратнее с ними, особенно с Артуром. - Мм? – Пан вопросительно взглянул на своего Мастера, оторвав внезапно прилипший к полу взгляд, однако тот не стал повторять дважды. - Идем, меня еще Ивлич ждет, - Алексис приблизился к мальчишке и мягко подтолкнул его к выходу, но тот, кажется, не собирался уходить. - Так у меня нет выбора, верно? - Кажется, только теперь масштабы происходящего на самом деле начали доходить до сознания Пана. - И я уже не могу отказаться... - Вайнке, ты уже сделал свой выбор. Высокий Сектор – не то место, откуда можно просто так взять и выйти; это закрытая зона, откуда не выпускается никакая информация, какой бы незначительной она ни показалась тебе. - Так я в ловушке, которую сам же себе подставил? - Ты сделал свой выбор, - повторил Алексис, и по вернувшемуся холодному безразличию его тона было совершенно ясно, что вопрос не подлежит дальнейшим обсуждениям. - А если что-то пойдет не так? – Теперь Пан был серьезен как никогда, обдумывая услышанное и всю ту странную ситуацию, в которой оказался. - Что значит «а если», Пан? Все чрезвычайные ситуации есть в Уставе и инструкциях, выучи их и никогда не забывай. И еще не забывай, что ты, по факту, теперь в административном корпусе, где твое внезапное ребячество, которое я имел неудовольствие замечать, совершенно недопустимо. Пан, послушай. Через мои руки прошло уже больше десятка таких, как ты, и ни об одном из них мне еще не доводилось сожалеть. Будь так добр, не создавай исключений из этого правила. Я несу за вас полную ответственность, но я не нянька, я мастер. И имей в виду – я отлично заметил, как сильно ты отличаешься от большинства – так что не стоит этого и дальше так упорно демонстрировать. Из-за последних слов Мастера Пан почувствовал заметный укол совести: да, он попал не в самую лёгкую ситуацию, согласившись сам не поняв на что, да еще и этот человек… По всем его словам и интонациям Пан понимал, что человек, стоящий перед ним, - не бездушная машина, что где-то в глубине сердца он немало симпатичен мальчику… Однако он нервничал, не понимая, отчего этот парень поднимает в нем такую волну эмоций и чувств – всего того, что показывать совершенно недопустимо в первую очередь при нем же самом. Высокий сектор. Вот так, по чужой прихоти, Пан попал туда, где оказывался лишь в самых дерзких своих мечтах. Согласился, ни на минуту не задумавшись о том, что назад пути может не быть (что было вообще-то вполне прозрачно и очевидно). А нужен ли он, этот путь? А что, если эта безумная мечта разочарует его? Несметное количество вопросов носилось стремительным роем в голове мальчишки, а он лишь стоял и совсем по-идиотски зачарованно пялился на своего учителя, своего Мастера, не в силах оторвать глаз от него.