Непокорëнные

Что, если я не успею сказать тебе о самом главном?* [*Из песни группы Fleur «Взрывная волна» ]

Вечером Ину увезли на «скорой» в больницу. Вернее, нет, случилось это еще днем, просто Дара Карн позвонила старшей дочери уже почти вечером, за полчаса до окончания ее рабочего дня, чтобы не отвлекать от дел. В этом она была, несомненно, права, поскольку эти последние полчаса растянулись для Лады на целую вечность, забитую к тому же каким-то непроглядным белым туманом, никак не дававшим ей сосредоточиться. Мать, конечно, сразу оговорилась, что всё уже в порядке, и жизни девочки ничто больше не угрожает, однако волнения Ладе это не особенно убавило. Нина даже, узнав, в чём причина ее рассеянности, отослала девушку с кассы прочь на кухню, не позволив закрывать в таком состоянии рабочий день и считать деньги. Едва ли Ладу хоть сколько-то это задело. На рабочем месте она давно уже освоилась и чувствовала себя совершенно уверенно как за прилавком, так и на кухне – особенно когда не задавала сама себе лишних вопросов в духе того «для чего всё это?», который озвучила не так уж давно Ие. Сейчас этот вопрос остался где-то далеко позади, сейчас нужно было только дотянуть эти бесконечно долгие минуты до закрытия смены и скорее мчаться к малышке. Проклиная пробки, вместо которых пешком можно было бы добраться до места едва ли не быстрее, до больницы «номер два» одиннадцатого квартала Лада доплелась минут за сорок, если не больше. Второй ярус дороги возле самой больницы снова не то достраивали, не то расширяли - отчего по первому, наполовину отгороженному облезлой зеленой сеткой, проехать было решительно невозможно. Кажется, путь по этим последним ста метрам занял времени больше, чем все предыдущие несколько километров. Злая и взмокшая, Лада вышла из автобуса со стойким ощущением, что отныне всегда и всюду будет ходить исключительно пешком. В одиннадцатом (как и во всех прочих кварталах) больниц было две – по одной в обоих концах его территории. В вестибюле и коридорах было сейчас почти безлюдно: какие-то серьезные заболевания, которыми, как рассказывали в школьное время, страдали только дикие, в Империи из развивающегося организма эмбрионов изымались (Лада даже не знала толком их названий, будучи не особенно подкованной в медицине, хотя постоянные детские аллергии Ины и забрали за последние четыре года у семьи Карн более чем достаточно сил, нервов и денег), а незначительные простуды… Разумеется, никто не хотел лишний раз тратить свое время на очереди (которые неизменно возникали словно из ниоткуда каждый раз, когда ты приходил ко врачу, случись то хоть раз в полгода) и больничные, предпочитая переносить легкие заболевания на ногах. Кипенно-белый холл, казалось, почти светился в неярких лучах вечернего солнца, то скрывающегося за облаками, то снова пробивающегося сквозь них, и белизна эта вдруг показалась девушке какой-то неестественной, почти нездоровой, несмотря на то, что должна была, наверное, возыметь ровно противоположный эффект. Кажется, стоило только Ладе ступить внутрь больницы, как она невольно возненавидела отчего-то абсолютно всё здесь, начиная с белых стен и заканчивая этим странным запахом, витавшем в воздухе, запахом, чуждым человеку… Запахом, как отчего-то подумалось ей, которым должна была бы пахнуть сама Империя, стерильная, дезинфицированная и неживая. В окошке регистрации Ладе сообщили, что Дара Карн уже ушла, убедившись, что состояние Ины стабилизировалось – с работы надолго отлучиться не дали, но не приехать вовсе она не могла – это Лада поняла сразу еще по голосу матери, беспокойно прошелестевшему в трубке ее телефона чуть больше часа назад. Ах, если бы только врачи закрыли глаза на ее состояние, у нее ведь и так более чем достаточно записей о повышенной нервной возбудимости в личном деле. В безлюдной комнате с шестью кроватями Ина одна лежала на больничной койке, маленькая и бледная, словно теряясь в складках тяжелого одеяла, утыканная медицинскими приборами – капельницей из левой руки и дыхательными (или какими-то еще) трубками из носа и рта. Врач, проводивший Ладу до палаты, сказал, что Ину доставили, когда она почти уже задохнулась, - со слов воспитателя детского сада, девочка сунула что-то в рот и, кажется, вдохнула… Только вот в реанимации выяснилось, что ребенок, по всей видимости, решил попробовать на вкус кусок полимерной глины для лепки, однако не то пластификатор, не то пигмент, входящий в состав массы, за считанные пару минут вызвал аллергический отек гортани. К счастью, проглотить треклятую смесь девочка не успела, и извлечь её особенного труда не составило, однако на избавление Ины от последствий должно уйти еще несколько дней. Долгое время Лада просто смотрела в тишине пустой комнаты на девочку, такую хрупкую, не думая о том, сколько времени уже прошло, и вдруг спросила себя, что было бы, если бы сестру спасти не удалось: и с ней самой, и с родителями, и вообще… Маму бы точно загребли куда-нибудь нервы лечить, после последней ВПЖ - однозначно. Напичкали бы седативами до состояния овоща. А у нее… Странно, до этого лета, даже думая о Лоре, она никогда не представляла ситуации, в которой могла бы лишиться Ины. Наверное, потому что кроме Ины у нее никогда и не было ничего, что она вот так боялась бы потерять. Опять же, до этого лета. Мысль о том, что умри сегодня сестра, и у нее, Лады, осталась бы Ия, почему-то показалась девушке почти отвратительной – как минимум, настолько неправильной и неестественной, что даже оставлять ее в голове не хотелось, хотя сама она едва ли могла объяснить себе причин подобного чувства. Разве можно одну заменить другой? Разве можно сравнить одну из них с другой? И, если нет, то почему, ведь она так сильно, так нежно и искренне любит их обеих?.. Ладе на какое-то мгновение подумалось, что те последние дни или даже недели, в которые она изо всех сил старалась как можно больше времени уделить сестре, могли быть своего рода предзнаменованием грядущей трагедии, которое она не разглядела… Это её внезапное стремление дать ей чуть больше тепла, чем положено, пока Ина не стала таким же полуавтоматом, как прочие люди, не задумывающиеся об огромном количестве таких важных вещей… Да нет, абсурд какой-то. Что еще за предзнаменования, когда ребенок просто изучает окружающий его мир таким вот нелепым образом. Удивительно, сколько времени и сил может быть потрачено на воспитание этого маленького создания, когда одного кусочка массы для лепки окажется вдруг достаточно, чтоб перечеркнуть разом все дальнейшие планы и сомнения. И не будет иметь уже никакого значения, про Яниша ты ей вчера читала книжку или «О трех храбрых». А если бы эти последние дни были посвящены не сестре, но Ие – а малышки Ины вот так в один день не стало бы? А если Ии сейчас… Лада осознала вдруг, что не может – и никогда, наверное, не сможет разорвать себя и свою любовь между двумя этими людьми, не сможет поделиться надвое ради того, чтобы каждая из них получила равную половину ее сердца, ее внимания, ее заботы, ее тепла… Просто потому что каждой из них она готова отдать всё своё сердце целиком – и никогда не сможет. Мысль эта отчего-то до дрожи больно отозвалась в сознании девушки. Лада, конечно, и прежде понимала, сколь неправильной, не соответствующей нормам Устава была ее привязанность к сестре, но теперь, когда появилась Ия, когда появилось что-то куда более явно незаконное в ее поступках и мыслях… Осознание собственной безнадежности – вкупе с твердой уверенностью, что всё в своей жизни сейчас она делает абсолютно правильно – заставляли что-то внутри девушки сжаться. Потому что, несмотря на все страхи и сомнения, Лада ощущала почти что гордость за то, что творилось сейчас в ее душе. За несгибаемую уверенность, что правда на ее стороне. За всё то, что делало её человеком под холодным небом Империи. *** Настроение было странное. Еще несколько дней поговорить с Мастером никак не удавалось – да Пан и не был уверен, что очень уж хотелось. Последний их разговор, произошедший на крыше Академии, произвел на него очень странное впечатление: с одной стороны, как-то больно кольнул, отвратительно вызывая чувство вины, с другой – почти что успокоил, так, что вина эта не поднимала в мальчике волну негодования, как то бывало обычно. Но разговор с Алексисом ему сейчас не очень-то представлялся – не то нужно было время что-то утрясти внутри себя, не то еще почему… Может, Алексису и самому не хотелось? Он ведь всегда находил возможность что-то сделать, если действительно того желал… Странно, но то, что Алексис оказался внезапно не безупречным, не идеальным, каким виделся прежде, не разочаровало Пана ни на каплю, только вызвало странную неловкость, словно смущение, за которое он теперь не знал, чем оправдаться. Словно влез куда-то значительно глубже, чем ему было положено (куда-то внутрь), а странное это смущение словно лишало его отныне права дерзить так же как прежде. Может быть, Пан действительно многого не знает? Может быть, Высокие – как и Средние, о чем он сам не менее возмущенно говорил в июне Мастеру, - тоже не такие, какими заклеймили их в своем сознании Средние, а он, слепой, в упор не желает этого увидеть? Или Алексис Брант – лишь исключение из общей картины, именно такой, какую они себе и представляют? Только, несмотря на все эти вопросы, после того разговора Пан словно отпустил всю свою неуверенность, свою нервозность и отдался течению жизни. Наконец, всё пошло правильно. Вряд ли он сам смог бы объяснить, что означают эти слова, просто словно кто-то шептал время от времени на ухо: «Всё хорошо». И всё было хорошо. Стефа вернули через два дня, только был это не Стеф, а кто-то совсем другой. И прежде мало с кем, кроме брата, общавшийся, нынешний Стеф вовсе не замечал окружающих мальчишек, реагируя только на стоявшую перед ним фигуру Мастера или Наставника. Признаться, это было страшновато – словно он вовсе был не живым, а был заведенной куклой, которая будет работать, пока не сядет заряд, работать бездумно и монотонно. Или идеальным Средним с каменной маской на лице – таких Пану тоже доводилось видеть не раз, и они всегда вызывали в нем какое-то невольное напряжение, если не сказать отторжение. Как и о Кире Ивличе, о Стефе Драй никто из кадетов ничего между собой не говорил. Наверное, держать язык за зубами, каким-то шестым чувством ощущая, когда это жизненно необходимо, - вот чему он научился в Высоком Секторе лучше всего. Алексиса Бранта это, правда, не касалось (хотя Алексиса Бранта почему-то вообще почти ничего из общепризнанных негласных правил не касалось), но в Среднем Секторе всегда можно было найти какие-никакие лазейки, чтобы обойти установленные правила, сделать или сказать чуть больше, чем было дозволено, и при этом не нарваться на неприятности. В Среднем Секторе был, в конце концов, Марк, с которым можно было говорить вообще обо всём, чём угодно, если найти для этого подходящее место, но здесь… Здесь, чтобы выжить, можно было быть лишь безупречным – и в этом Стеф превзошёл теперь их всех. Кроме случая с братьями прояснилось и кое-что другое: Пан в какой-то момент поймал себя на том, что Ники вызывает у него ровно то же чувство, что и Антон Штоф – острую, резкую неприязнь, граничащую с каким-то почти животным страхом, не объяснимым никакой логикой. Словно резкая стена разделяла их как человека и не-человека, как живое и мертвое. Какое-то почти брезгливое отторжение, которому сам мальчишка не мог пока дать никакого рационального объяснения. Если в ситуации с Ники это еще можно было объяснить острым языком новичка (а Пан язвительностью одногруппников в свой адрес еще со школы был сыт по горло), то с Антоном… Дело, наверное, было даже не в нем – но в том, как очевидно он наблюдает за каждым движением соседа и в каких-то жутковатых тайнах, которые он так спокойно и хладнокровно хранит. Почему именно теперь Пан вдруг никак не может привыкнуть к этому? На занятие по рукопашному бою он шел как всегда неохотно, в мрачном расположении духа, и все слова поддержки, произносимые Колином (чья непрерывная болтовня мальчишке уже порядком надоела), казались сейчас не более чем пустым звуком. Колину-то легко говорить, он свой зачет получил еще в начале прошлой недели и теперь пришел просто посмотреть, справятся ли, наконец, Пан и Стеф. Вот ведь неймется человеку. Сухие листья хрустели под ногами на еще сырой после вчерашнего дождя гравиевой дорожке, ведущей в спортивный комплекс Академии. Удивительно, как это внутреннее «всё хорошо» умудряется сочетаться с такой массой внешних неурядиц. Нет, не сочетаться, но уживаться вместе со всем тем, что происходит вокруг… В пустом спортивном зале каждый их шаг отдавался гулким эхо. Тренировочный бой Алексиса со Стефом шел дольше обычного – прежде оба брата, подобно Пану, ни разу не показывали выдающихся результатов. Сейчас же Стеф двигался заметно четче и точнее, однако медленнее, – но, хотя одержать победы ему все равно пока не удалось, Мастер выглядел запыхавшимся. «В следующий раз – последняя попытка, Драй» - бросил ему Брант вместо прощания. Стеф лишь молча кивнул и направился к раздевалкам. - Мастер, что с ним? – Коротко шепнул Пан, подойдя к Алексису, и находясь, наконец, на приличном от стоящего у стены Колина Кое расстоянии. - Ничего, - качнул головой тот, ставя в ведомости зачета очередной прочерк напротив фамилии Драй. - Его... Его просто стерли, его нет, ты разве не видишь? Что вы с ним сделали? - "Мы"? Не лезь не в свои дела, Пан. Пожалуйста, - и снова в голосе Алексиса усталость затмевала эту неизменную сухую строгость. - Да он…его же просто нет... - выдохнул мальчик, ужасаясь собственным словам и этому столь непривычному «пожалуйста», только что произнесенному Мастером. - Я знаю, Пан. Я не слепой, - отозвался Алексис совсем тихо, - будет чудо, если он протянет до конца года; и пока еще не решено, прекращать ли эксперимент. - Так это был эксперимент? Святая Империя, чудовища. - Нет, не это. Послушай, Пан. Пусть Колин и на твоей стороне, но давай-ка твои одногруппники остановятся на идее «отношений банного листа», а? Того, что сейчас болтают или хотя бы думают Артур и Ники, более чем достаточно. Сердце пропустило удар, и что-то внутри пребольно надорвалось. - Так ты следил за мной? – «Какого?.. Нет, нет, не говори этого». Пан задохнулся негодованием и острой обидой, поняв, что никак иначе Алексис не мог услышать того разговора. - Нет, - коротко и просто бросил Алексис в ответ, - за Ники. Нам пора начать. Удар. Пан уклоняется, резко перехватывая руку Мастера, но пальцы скользят по рукаву, тот выворачивается и наносит следующий удар, которого Пану удается избежать. «…за Ники». Почему он не может ему верить? Почему у него не получается? Просто потому что он Высокий? Только из-за этого одного слова? Неужели одно это проклятое слово может вот так построить целую стену между ними? И кому тогда он должен верить – Средним? Ники Даниш вон тоже Средний, да только бежать к нему со всех ног как-то совсем не тянет. Шаг, еще одна ошибка, на лицо Алексиса ложится на какое-то мгновение тень недовольства и разочарования – и кажется, что ничто никогда не задевало кадета так больно, как этот последний отблеск в синих глазах. «…хватая меня за шкирку, ты ничего не добьешься» - звучат внезапно в ушах Пана слова Антона. Сжав зубы, мальчишка снова изворачивается, отскакивает назад на полшага вместо целого, и наносит внезапный удар, от которого Мастер едва не сгибается пополам – но мальчишка слишком зол, сам не понимая, на себя ли или на него, или на всё то, что он не может сказать и сделать, когда видит его…Кипящая горечь, необъяснимая и столь сильная, что пугает внезапно самого Пана, накатывает волной, захват удается ему неожиданно легко, и, резким наклоном вперед, он перекидывает противника через себя, шумно швыряет на пол и, задыхаясь, едва не падает рядом сам. С медленным, болезненным выдохом, Алексис Брант открывает глаза и, встретив взгляд стоящего над ним кадета, видит в нем холодную злость, необъяснимое безумие и искры самодовольного ликования, и этот взгляд в какую-то долю секунды опустошает его, не оставляя сил подняться, и пригвождает к полу, словно тяжестью наваливаясь на и без того ноющую грудную клетку, потому что он не узнает в нем того человека, которому принадлежат эти глаза на самом деле. А потом, словно бы неестественно резко, взгляд мальчишки смягчается, словно воин возвращается в сознание берсерка, становится на этом невероятном контрасте еще более теплым и любимым, и Пан, подавшись вперед, помогает Алексису Бранту подняться на ноги. «Браво, Вайнке, - выдыхает тот, все еще не в силах полностью разогнуться после полученного под дых удара, - браво». - Я же говорил, что у тебя получится, Пан. – Голос Колина, звонко разнесшийся по пустому спортивному залу, звучал в меру спокойно, а вместе с тем достаточно доходчиво передавал Пану: «Ура, ты это сделал!» - Мастер Брант, Вы в порядке? - Да, Кое, в полном, - ровно отозвался тот, поднимаясь на ноги. На какую-то едва уловимую долю секунды что-то в лице Мастера судорожно дрогнуло, он прижал предплечье к животу и, делая вид, что ничего не произошло, нагнулся, отряхивая одежду. «Твою ж…» - едва различил Пан в его шумном выдохе. - Прости, - почему-то шепнул мальчишка, и на короткое мгновение ему показалось, что уголка губ Алексиса, качнувшего черноволосой головой, коснулась непонятная ему улыбка.