Непокорëнные

- …Вы ведь понимаете, что «старший учитель» - это не только слова, но и новый спектр обязанностей, шире, чем прежде… - голос заместителя директора звучал тихо, вкрадчиво, почти поучительно, однако, то, что стояло на самом деле за этими интонациями, было, наверное, и дураку понятно с самого начала. - Да. - В общении с начальством главное – краткость, а все остальное идет лишь во вред тебе же, это Ия давно уже усвоила. - Вот и прекрасно. Этим летом Вам было поручено контролировать выполнение ремонтных работ в подземном бункере, и Вы без проблем справились со своей задачей. Дело, конечно, не только в бомбоубежище, Ваши показатели в преподавательской деятельности и до того были высоки. Посовещавшись, мы решили, что Вы обладаете необходимыми для этого повышения качествами, и согласились дать вам месяц испытательного срока… Полагаю, месяца будет вполне достаточно, чтобы и Вы, и мы получили представление о том, справитесь ли Вы с новыми обязанностями. - Да. Благодарю Вас. Ия Мессель сидела в кабинете этого грузного мужчины с пышными усами и неизменном темно-сером костюме, смежном с кабинетом директора школы, маленькой комнатке, в которую едва помещались стол с двумя стульями и высокий шкаф, до отказа набитый всевозможными папками и коробками, и, механически отвечая на его вопросы, думала о том, бывают ли на самом деле случайные совпадения в этом проклятом мире, или все, что всегда происходило и сейчас происходит в Империи, на самом деле не более чем один большой заговор власть имущих? Почему именно теперь, когда она с головой погрузилась в поиски хоть какой-то правды о том, что же творится в окружающем её мире, когда она начинает находить хоть что-то стоящее внимания, её нагружают новыми заданиями, на которые уйдет ровно всё то время, которое сейчас… Может, всё это подстроено, и на самом деле они всё знают? Потому и делают вот так, словно бы невзначай, невозможными все её попытки узнать больше… Паранойя какая-то. Пусть Ия и не ощущала постоянной усталости, как то неоднократно бывало прежде, но нервное напряжение, не отпускавшее ни на день, все же давало о себе знать. В какой-то момент девушка даже подумала, не пропить ли ей курс каких самых простых седативов, чтобы хоть немного расслабиться и выбросить чувство постоянной тревоги из головы, но после, почитав в интернете информацию о большинстве продающихся в аптеке таблеток, быстро распрощалась с этой идеей. Лучше уж понервничать и научиться справляться с этим, как она научилась справляться со всем остальным, чем впасть невзначай в овощное состояние. Тем хуже при этом всём было молчание Лады, которое отчего-то действовало сейчас на Ию особенно угнетающе. Вероятно, после последнего их разговора девушка просто слишком боялась, что та осуществит свои замыслы, озвученные в прошлую их встречу, осуществит, ничего не сказав и не предупредив, и дело не в том, что девушке они не нравились или претили, дело было в том, что Ия не верила в них. Только признаться в этом Ладе казалось совершенно некрасиво и нечестно с ее стороны, не поддержать девушку, которую она так сильно и искренне любила – разве это правильно? Даже если идея эта кажется ей абсурдной и немыслимо опасной… Должна ли она быть вместе с ней, Ладой Карн (вернее, Шински, да разве это имеет какое-то значение?) в безумии, угрожающем их жизням, или наоборот, должна ли оградить её от опасности, идя вразрез их привязанности и их чувствам? Ия не знала ответа, но чувствовала себя предателем, убегающим, поджав хвост. А тут еще столько новых дел теперь… Кутерьма с повышением на работе так же не оставляла ей времени – а, главное, сил – придумать способ вытащить любимую на встречу – такую, как прежде, в бомбоубежище, где не было бы никого, кроме них, где можно было бы говорить так же свободно, не смущаясь и не боясь быть услышанными чужими ушами. Где можно было бы снова стать настоящей хотя бы на десять-пятнадцать минут… Хотя, кому она лжет, разве таких крох им было бы достаточно, когда и целой вечности не хватит?.. После того разговора в директорской работа заставила Ию пройтись по значительному количеству врачей в больнице для обновления медицинской страховки (и без того еще действующей, хотя это и не волновало школьную администрацию, если свод правил работы учителей утверждал иное), подтвердить в налоговой службе даты начала работы в школе и перехода на новую должность, подать заявление на переоформление пропуска… К концу третьего дня голова шла кругом, а ежедневник в телефоне буквально ломился от переполнявших его памяток. Это меж тем было ещё отнюдь не всё. Помимо прохождения всей этой бюрократической кутерьмы, девушке было поручено ознакомиться (а иными словами, знать едва ли не на зубок в кратчайшие сроки) со внушительного размера мануалом, подробно описывавшим её новые должностные обязанности и полномочия, и повлекшим за собой знакомство с несколькими еще ему подобными, описывающими обязанности должностных лиц, к которым она теперь так же имела косвенное отношение… Прежде, чем последние попали в ее руки, девушку потрясло и нечто иное, а именно – бланки на 6 листов каждый, в заполнении которых, как сказал ей заместитель директора, она ответственна по трем преподавателям: Хане Бри, Але Асмин и Виру Каховски. Стоило Ие только открыть бланк, как перед ее глазами 6 листов запестрели столбцами вопросов как то: «Составление психологического портрета сотрудника…» «Отметьте по шкале от 0 до 5 эмоциональную неустойчивость лица…» «Оцените отношения лица внутри рабочего коллектива…» «Оцените исполнение основных должностных обязанностей лица…» …и что-то слегка онемело внутри. Да меня же сожрут. Мне семнадцать, а я стою над ними, тридцатилетними, и оцениваю их? Они меня сожрут с потрохами и не поперхнутся, если хотя бы догадаются… Что они вообще понимают под этой «оценкой исполнения основных должностных предписаний»? Она же не инспектор из Высокого Сектора в конце концов… Даже после полутора лет работы в школе разница эта была для Ии огромной: одно дело - наставлять детей на правильный, предписанный Уставом путь, но другое – указывать взрослым людям на неточности их поведения. А вернее, почти открыто доносить на ошибки сотрудников начальству. Почему-то разом это повышение показалось девушке какой-то ошибкой, а новые обязанности – вовсе не стоящими той почти не ощутимой денежной прибавки, которую сулил ей новый статус. Только отказаться, наверное, уже никто ни за что не позволит. А, правда, интересно, что будет, если она не пройдет испытательного срока? И вообще, неужто и сама она была все это время таким же предметом изучения для кого-то из старших учителей, и ее тоже оценивали по шкале от 0 до 5? Ия, конечно, и так догадывалась обо всем этом прежде, хоть никто никогда и не говорил ей, что занимаются этим старшие учителя, а не левые коменданты из Высоких, как всем всегда думалось, но увидеть все это вот так, своими глазами… Прежде, оставаясь на самой низкой ступени своей карьерной лестницы (как громко звучит и какой гнилой несет в себе смысл!), Ия полагала, что обязанности старшего отличаются лишь какой-то дополнительной документацией по ученическому составу, но теперь, выходит, что и к ней самой был приставлен кто-то из старших всё это время?.. А «какую-то дополнительную документацию по ученическому составу» ей, разумеется, тоже всучили: в начале и конце каждого учебного года должностными обязанностями девушке вменялось теперь составлять краткий статистический портрет каждого учащегося из классов, у которых она вела уроки. Да-да, всё это подразумевалось успевать делать, составлять и заполнять параллельно с преподавательской деятельностью. А портрет этот, как гласила инструкция, был призван «с большей наглядностью показывать изменения, происходящие в юной личности стараниями школы». Сумасшедший дом, одно слово. ***

Что будешь делать ты, когда застучит в твоей груди часовая бомба?* [* Из песни группы СПЛИН «Что ты будешь делать?»]

Можно хоть всю жизнь играть того, кого в тебе видят окружающие, и искренне верить, что это ты и есть. Но однажды, вероятно, произойдет что-то, после чего ты больше не сможешь продолжать так дальше. Что-то, что откроет тебе глаза на тот простой факт, что ты – другой. И ничто и никто больше никогда не сможет тебя переубедить. Что ты будешь делать? Сможешь ли ты вообще себе самому поверить и самого себя отстоять?.. Что, если нет? Сломаться? А что, если да? Возможно ли это на самом деле – жить, принимая себя «не таким»? «Не таким» равно для самого себя и для общества, неизвестно, что еще тебе в итоге окажется сложнее. Странные и недобрые мысли ходили в голове Алексиса весь следующий день, не давая толком сосредоточиться на работе. Что останется от него самого, если снять все ярлыки и этикетки? Если отбросить светло-серую форму и кольцо Мастера, если забыть о том, что он Брант, что он Высокий, что у него нет права на ошибку и нет права обнять того человека, которого единственного за всю свою жизнь ему так сильно хочется обнять. Что останется от него самого, если выбросить из головы само существование Устава, должностных обязанностей и прочей Имперской шелухи? Земля дрожала под его ногами. Кем он окажется - бунтарем? Нет. Диким? Нет. Высоким? Да нет же. Неужто, как и Пан Вайнке, он окажется не более чем мальчишкой, умеющим лишь виртуозно лгать и притворятся кем-то другим, прячась и скрываясь за этим выдуманным образом?.. А меж тем, что-то же должно остаться. Что-то, что окажется неподвластно всем этим классификациям. Или все-таки нет? Ведь неспроста люди так сильно боятся мыслить себя вне придуманных ими рамок и ярлыков, добровольно навешивая их на себя все больше и больше. Так и получается тот самый порядок, о котором так сильно печется Империя. Выходит, Империя все-таки права, и люди не могут оставаться адекватными без нее, логично? Логично. Тогда почему что-то здесь всё равно кажется ему неправильным? Самое жуткое, однако, было в другом, а именно в том, что кроме всех прочих, и сам Пан не видит в нем, Алексисе Бранте, ровным счетом ничего дальше этой блестящей этикетки – вернее, не хочет видеть, пока сам не ткнешь его носом. Хотя, если посмотреть с другой стороны, разве не стало бы все еще хуже, если бы он увидел? От осознания своего страха быть воспринятым в глазах Пана таким же потерянным мальчишкой Алексису стало тошно. Или не от страха, а от самого себя – за то, что позволяет себе испытывать этот страх и позволяет себе не доверять этому человеку. Хотя куда уж доверять больше?.. Да и разве стал бы он говорить мальчишке все, что говорил, и делать все, что делал, если бы тот действительно видел одну лишь эту «этикетку»?.. Если бы мальчишка был таким же, как и все прочие… - Мастер Брант… Простите, к Вам можно? – Напарник нерешительно сунулся в приоткрытую дверь. «Нет», - так и подмывало Алексиса ответить ему, но такую роскошь он явно не сможет позволить себе еще очень долго – до получения второго кольца как минимум, а то и до третьего. - Конечно, Виктор, - отозвался он, словно пытаясь всё еще ухватить исчезающий конец той последней мысли, которая так отчаянно улепетнула из головы от голоса Второго Мастера, чтобы вернуться к ней чуть позже. - Мастер Брант, мне тут пришли документы на индивидуальные тренировки. Что у нас насчет выездов в этом году? - Выездов? – Алексис, едва сдержав вздох, опустил голову на руку. - Ну да-да. Совсем вылетело из головы. В декабре, как всегда. - Мастер Брант, Вы поедете? У меня ведь десятого операция… Но я могу в начале месяца… - Виктор. – Алексис прервал его неуверенную речь решительно, но вполне мягко. - Во-первых, выезды должен проводить один и тот же человек, чтобы видеть работу каждого по отдельности. Во-вторых, на них обычно ездят Первые Мастера, так уж заведено, что мы с кадетами имеем больше общения, чем вы. - Но ведь в прошлом году… - В прошлом году ездил мой предыдущий напарник только по той причине, что мне ровно накануне Криске сломал запястье, и я не успел вовремя ночью попасть в клинику. – Надо кстати, поинтересоваться, как у него дела, у талантливого мальчишки Ноэла Криске с третьего курса, давненько он его не видел. – В этом году, вне всяких сомнений, поеду я. Так что подготовь мне в ноябре их личные дела и выбрось это из головы. - Благодарю. - Даже не вздумай. Без индивидуальных выездов в этом году ты вполне проживешь, Виктор, а вот без новых легких – вряд ли. - Ну да… Просто выходит как-то глупо – свалился Вам на голову с бухты-барахты, толку от меня нет, на весь декабрь пропаду… Я, наверное, смогу из больницы работать если что. Только не сразу… - Моё сломанное запястье моему предыдущему напарнику тоже не очень-то кстати пришлось в последний месяц года, но ничего, справились же. Так что забудь об этом. Подготовишь все документы и уходи на больничный, когда будет необходимо. А вообще постой-ка. Раз уж речь зашла, давай сразу их и распределим, - Алексис перелистнул тонкий экран настольного календаря на три месяца вперед, задумался на мгновенье и продолжил, - смотри, всё как раз отлично складывается, в декабре пять выходных… Рот, Кое, и Вайнке справятся без особых усилий, в этом я более чем уверен, так что их ставим в конец – в этом же порядке, шестнадцатого, двадцать третьего и тридцатого числа соответственно. Кое и Вайнке хваткие и находчивые, они из любой ситуации выберутся, да еще и удивят своим решением, Рот… Рот, конечно, теоретик и консерватор, а не практик, но, думаю, поразмыслив, тоже все решит. С Данишем сложнее – Даниш агрессор, ему бы в рейдеры идти, а не во внедренных… Но этот может взять свое простой физической силой. Давай Даниша на девятое-десятое, а Драй у нас так и так пойдет первым – если дотянет до декабря, конечно. Мда, с Драем сложнее всего, он сейчас исключительно исполнитель, ему транквилизаторы не дают принимать самостоятельные решения. Они ему вообще ничего не дают сейчас… - качнул молодой человек темноволосой головой. - Посмотрим, может, придется советоваться с медкомитетом, что с ним делать, если он не потянет. - Хорошо, слушаю Вас. – Кивнул младший Берген с каким-то едва уловимым облегчением в голосе. - Я сделаю им объявление сегодня же, у нас занятие через два часа. - Спасибо, Виктор. Алексису показалось, или этот мальчишка, чуть не выпорхнувший сейчас за дверь, реально боится его до стука зубов? Тридцатое декабря… Что ж, прекрасно. И даже не пришлось ничего придумывать.