Непокорëнные

世界が朽ち果てても　変わることのないものがある 涙をこらえてでも　守るべきものが僕らにはある* [* Яп. «Даже если весь мир прогнил насквозь, кое-что останется неизменным, Даже если мы едва сдерживаем слёзы, в нас самих существует нечто, что стоит защищать». Из песни группы Orange Rage – «O2» ]

- Не этого они хотели, - покачала головой Лада, прислушиваясь к отдаленному шуму города, - и не за это боролись. Не за такие «праздники», не за Средний Сектор, не за серую умеренность и не за пустое выживание. - Кто? О чем ты? – Ия удивленно подняла на нее глаза. Девушки сидели на заботливо принесенной кем-то из ребят еще в прошлый раз перекошенной скамейке недалеко от павильона и сортировали агитационные брошюры по трем коробкам. Желание девушек поработать в Парке Славы второго ноября у ребят из «Зеленого Листа» ни подозрений, ни возражений не вызвало – часть из них, будучи еще школьниками, были призваны оттрубить дополнительное (праздничное) занятие по патриотическому воспитанию, после чего следовать на парад со всеми. Признаться, Ия и сама не вполне поняла, почему на классы в ее школе (и нескольких других) проведение подобного же мероприятия повесили досрочно, первого числа, но спрашивать не стала – от греха подальше, ведь перспектива провести весь этот день с любимой вдали от посторонних глаз привлекала её несравнимо сильнее всех прочих альтернатив. - Помнишь учение о Пророке? – Всё так же серьёзно взглянула на нее Лада. Пусть ребят, кроме время от времени маячащего где-то в дальней части Парка Паула, и не было рядом, говорить громче, чем в полголоса, переходя иногда вовсе на шёпот, девочки не решались. - "И вышел Один средь уцелевших и рёк: "Все беды людские есть из страстей людских, а существу, наделенному столь мощным разумом, не должно идти на поводу страстей своих и инстинктам як животным. И да будет человек человеком разумным, дабы разум не допустил боле тех катастроф, что вызваны были страстным порывом." И пошли за нём люди, слушавшие его разумом человечьим, а не животной жаждой, объявляя себя людьми равными, братьями и сестрами по чистым мыслям, а те, кого коснулся Пророк рукою своей, получали часть света Его, становясь ближе к Истине, а те, кто оказались слабыми и неразумными, жались в стороне. Всем же на новой земле нашлось место под дланью Его"… – Голос её, быстро цитирующий строки Святого Слова Империи, звенел от волнения. - Так вот, те, кто пережил катастрофу в древние времена. Те, кто просил равноправия и безопасности, создавая Империю, те, кто «жались в стороне», их обманули, а когда они возмутились, их назвали дикими и заперли в резервации, бросив все силы на дрессировку новоиспеченных Средних. А те, кто не оказался заклеймен диким, кто вовремя просёк, что же происходит, стали Высокими, потому что получили «часть света Его». - Да с чего ты взяла это всё? – И снова горячность, с которой Лада убеждала свою собеседницу, отчего-то заставляла последнюю насторожиться, словно сжавшись в комок, тщательно вслушиваясь в каждое прозвучавшее слово. - Не знаю, - прошептала девушка, качая головой, губы ее мучительно дрожали, - а ты думаешь, все просто собрались – все, кто был тогда «диким», кто всю жизнь был «диким»! – и разом согласились на такой режим? Не верю я в это. Хоть что со мной делай, не верю. И обещали им другое. Весь Средний Сектор походил сегодня на пчелиный улей, переполненный насекомыми, гудевший и вибрировавший от голосов, каких-то объявлений, смутно квакающих из десятков рупоров, и шума тысяч шагов, слаженно стучащих по влажному асфальту. Несмотря на свою монументальную торжественность, день Славы Империи всегда производил на Ладу впечатление гнетущее, особенно теперь, и она даже в мыслях своих оттягивала тот момент, когда им с Ией придется тоже влиться в поток шествующих к главной площади, как могла. О том, чтобы добраться пешком до плаца перед Домом Управления в девятом квартале, конечно, и речи быть не могло, главная площадь же двенадцатого квартала, если верить картам в телефоне, лежала не так уж далеко от Парка. Только всё равно успеют они двое туда только к самому концу. - Знаешь… - задумчиво произнесла Лада, глядя куда-то вдаль, в небо, полусокрытое серо-желтыми, почти облетевшими вершинами деревьев, ещё совсем юных и хлипких, вздрагивающими на порывистом ветру. - Знаешь, я очень часто – да что там, почти всю жизнь, наверное, думаю в этот день о том, что мне жить… страшно что ли. Не то, что собой быть страшно, куда там… Оно, конечно, запрещено, но это другое, понимаешь? – И, не дожидаясь ответа Ии, продолжила. - Мне по сторонам смотреть страшно бывает, на людей: они все серые, одинаковые, они не люди, Ия, они словно машины, работают, пока заряд не сядет… Ходят на эти парады треклятые… Я вот всегда завидовала тем профессиям, которые обязаны на работе оставаться даже сегодня. Ну, врачи там… - речь её звучала очень тихо, неуверенно, то и дело перескакивая с одной мысли на другую. – И знаешь еще, отчего страшно? Я самого главного понять не могу: они просто боятся жить, как и я? Или они действительно… такие на самом деле? Неужто большинству и правда ничего не нужно, кроме стабильности, кроме работы, телеэкрана и одинаковых беретов под серым небом?.. Неужто правда ничего не интересует, не важно... Или они даже не думают, что бывает что-то другое, кроме этой рутины, кроме этого омута страшного, из которого не выбраться, если с головой однажды уйдешь в него? - А что еще есть, а? – Ия повернула к девушке лицо и напряженно нахмурилась. - Ты это серьезно? – В голосе Лады прозвучали неподдельные изумление и испуг. - Нет, правда, ответь. Что есть?.. На самом деле, как ты говоришь… Лада замялась, не то не находя слов, не то пытаясь выстроить мечущиеся в голове мысли хоть сколько-то стройным порядком. - Жизнь есть, Ия, жизнь. – Голос её звучал твердо и уверенно, немного чуждо, и нотки прорывающегося отчаянии слышались в нем. - Жизнь?.. – Переспросила та, переведя взгляд грустных темно-карих глаз в серо-синее небо. - Где? Как? Какая? Ты смогла бы объяснить им?.. Смогла бы – так, чтобы за тобой пошли? Чтобы было убедить, что эта твоя «жизнь» стоит им рисковать своей «жизнью», спокойной и стабильной, пусть она тебе и не нравится? Чтоб не повторить судьбу тех ребят, про которых нам даже ничего так и не рассказали… - Но как, Ия, как можно жить всю жизнь – вот так? – Воскликнула Лада, переполненная эмоциями, вглядываясь в лицо любимой, и снова перешла на шепот, по привычке оглянувшись по сторонам, словно затравленный зверёк. - Мне страшно, мне так страшно думать о том, что и мне предстоит такая жизнь, что вот я уже вышла меня замуж, подарю Империи парочку, а то и тройку детишек-Средних, обрекая их на такую же, точно такую же безнадегу, как всё то, что мы видим каждый день… На бесцеремонные ВПЖ, на синие беретки в 5 лет, серые шляпки – в пятнадцать и черные… Сохрани Всеединый, не в те же пятнадцать… И ходить до самой смерти с каменной маской на лице, словно ты робот, до смерти уставать на монотонной работе с понедельника по пятницу, стоять на тупых молельных собраниях по субботам и заниматься накопившейся уборкой по воскресеньям. Неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом. А по вечерам смотреть лживые новости и тупую рекламу того, что на самом деле тебе не нужно, нарабатывая норму телевизионных часов, за энергопотребление которых потом тебе же и платить, и безотказно встречать комендантов ВПЖ, словно тебе не мерзко от того, что какие-то чужие, ненавистные тебе люди ставят вверх ногами твой дом, бесстыдно копаясь в твоих вещах... «Дикие то, дикие сё»… А наши «цивилизованные» спокойствие и безопасность разве стоят того, что мы за них отдаем? Знаешь, я иногда просто хочу исчезнуть. Чтобы никогда не было ни меня для этого мира, ни этого мира – для меня. Только я сейчас понимаю, что, прежде, чем исчезнуть, нужно сделать хотя бы что-то, что может остаться. Что может дать смысл самому факту, что я вообще когда-то была. Тяжелое молчание опустилась на пустой павильон и весь Парк, позволяя обеим девушкам погрузиться ненадолго в собственные невесёлые мысли касательно всего, что было так горячо произнесено только что. Щелчок зажигалки, тихий всполох в пасмурном и влажном воздухе. - Ты думала когда-нибудь о том, что будет дальше? - Лада теребила в пальцах прядь волос, щекоча ее кончиком свои тонкие губы и сосредоточенно рассматривая темнеющий, а затем белеющий пепел на кончике своей сигареты. Голос её был ровным и спокойным, почти безжизненным не в пример предыдущим горячим речам. Ия почему-то сразу почувствовала, что вопрос этот дался ей ой как непросто, а назревал задолго до этой паузы и всего этого разговора. - Конечно, думала. - И еще почему-то Ие совершенно не хотелось озвучивать сейчас свои мысли на этот счет любимой девушке - слишком хорошо было время с ней и слишком мрачны мысли о будущем. - И как? - Разумеется, спросила Лада, так и не глядя собеседнице в лицо. - Ну... Если самый дурной вариант минует, нас не ликвидируют в ближайшее время. Жить долго и счастливо так, как мы живем сейчас, когда обзаведемся семьями и детьми... Возможно ли? Возможно, конечно. Только отчего-то совсем не хочется, правда? Ну а что тогда остается - идти грудью на баррикады ради сомнительного светлого будущего для всех? Будет ли такое будущее светлым для большинства? Ты же сама говоришь, что нам не узнать, какие они на самом деле… А революция… Революция должна быть вот тут, - девушка коснулась пальцем виска, - а не в террористических действиях. Ведь люди погибнут, не один, и не два, и власть снова может попасть в чьи угодно руки. Кто из нас знает, что с ней делать, с этой властью? Кому хватило бы сил и ума управиться с ней достойно – Высоким, Средним? Или Низким? Что бы делала ты, Лада Карн, если бы прямо сейчас вдруг оказалась на вершине мира? На обломках Империи в центре радиоактивной пустыни. Если мы придумаем, как, если мы все осуществим… Поднять восстание и даже вести его не так сложно, как отвечать потом людям, которые в тебя поверили, чего ради все это было. Как разбираться, кто какую носит маску, и что на самом деле находится под ней? Мы в своей жизни Высоких-то не видели, кроме ВПЖ-шников да моего папаши, а придётся… пришлось бы, - поправила себя девушка, - решать, что с ними, да и со всеми остальными, делать. - Так значит, не будет у нас счастливого конца? – Прошептала Лада, заправив за ухо выбившуюся прядь волос и по-прежнему не глядя на Ию, а та поймала себя на мысли, что немного завидует ладиной сигарете, хотя сама и не курила. И как только сигареты всегда так драматизируют любую ситуацию? - А счастливой середины тебе не достаточно? Лада повернула к девушке свое лицо, и на губах ее играла мягкая улыбка. - Ну что, тогда поможешь сначала придумать, что будем делать после Империи? ***

Can't you see that you're smothering me Holding too tightly afraid to lose control Cause everything that you thought I would be Has fallen apart right in front of you Every step that I take is another mistake to you And every second I waste is more than I can take* [*Англ. «Разве ты не видишь, ты душишь меня, Держишь слишком крепко, боясь потерять контроль, Потому что то, чем я, как ты думал, стану Разрушилось прямо на твоих глазах. Каждый шаг, который я делаю, - для тебя очередная ошибка, И каждая секунда, которую я теряю, - куда больше, чем я могу себе позволить» (пер. автора) Из песни группы Linkin Park – «Numb»]

- …я ничего тебе не обещал, - раздельно произнес Пан, и в глазах мальчишки Алексис увидел непривычно недобрую тень, - никогда. - А я ничего не могу с этим сделать! Не могу перестать чувствовать то, что чувствую! – Алексис почти кричал; они стояли на пустом плацу, где познакомились полгода назад, под хмурым небом Среднего Сектора: Пан отчего-то в школьной форме, сам Мастер – почти в штатском, черной водолазке и камуфляжных серо-желтых штанах, какие носят обычно рейдеры. Вокруг них – ни души, словно человечество вымерло, и они двое остались последними на всей Земле, только черные тучи сумраком затягивали горизонт. - А хотел бы? – Глаза Пана горели тем самым зеленым огнем, что выдавал в нем злость или обиду, с которыми так непросто было совладать, - хотел бы, что б ничего этого не было? Слова эти отозвались в Алексисе гулко и пусто, словно удар колокола. Как, как, провалиться ему на месте, мальчишка умеет задавать именно те вопросы, на которые у него самого всё еще нет ответа?.. - Я не знаю, - просто и очень тихо выдохнул Алексис, встречая этот взгляд своими синими глазами, - иногда мне хочется ненавидеть тебя за то, что ты сделал с моей жизнью, иногда – ненавидеть всю прошедшую жизнь за то, что в ней никогда до тебя не было самой жизни. Чего ты хочешь услышать от меня? - Только правду, - прошептал Пан. Хоть глаза его всё еще зло горели, губы, которые он нервно облизывал, явно готовы были в любой момент дрогнуть, - только не притворяйся, что тебе всё равно. Мне… Резкий звук нового сообщения, донесшийся откуда-то из-под подушки, заставил Алексиса, едва не подскочив, вынырнуть из омута этого странного сновидения. Грёбаный сон, грёбаное подсознание и грёбаное утро. Кого там еще несет? "Доброе утро, Мастер" - жизнерадостно известили входящие сообщения. Алексис упал лицом в подушку и вымученно улыбнулся. Проклятый мальчишка. Проклятое утро. Ладно, в честь Дня Славы Империи он даже не станет устраивать ему втык за такую дурную легкомысленность. Наверное, целой жизни не хватит, чтобы произнести вслух все то, что стояло за этими тремя словами. И уж тем более на фоне такого откровенно издевательского сна. На часах 7.14, до будильника 6 минут. Казалось, спать бы еще часов пять-шесть… И куда только делась эта его вечная манера вскакивать ни свет, ни заря? Еще эти сны теперь. Мало ему вчерашних близнецов с их истеричным "Я не хочу без него!", которые, признаться честно, не первый раз уже появляются. Проклятье. Хоть таблетки пей, чтоб это всё заглушить. Кроме сна странным в это утро оказалось еще и очень неожиданное для Алексиса ощущение холода, таившегося где-то внутри позвоночника и пупырышками мурашек выступавшего на руках от прикосновения босых ног к кафелю пола. Почти непривычным для себя движением молодой человек закрыл широкую створку стеклостены (и как он не заметил, что за окном уже ноябрь, оборвавший последние бурые листья, а не такой привычный август?), мельком увидев, что термометр застыл на отметке +8, и ушел отогреваться в душ. Удивительно, но ни горячая вода, застелившая густым паром всю комнату, ни почти кипящий кофе справиться с ознобом так и не помогли. Не помогло, признаться, вообще ничего - голова, по-прежнему чугунная, соображать отказывалась категорически, даже за руль садиться было как-то не по себе. Расколоться Империи в этот славный день, почему все это - именно сегодня, когда нужно быть собранным как никогда? Серая форма, специально отутюженная вчера в химчистке, черный дипломат в руке, волосы, еще чуть сырые после душа, и темные круги под глазами. Все, довольно, соберись, Алексис Брант, сегодня важный день, отдыхать будешь потом. Уж чем-чем, а нытьем ты точно ничего не добьешься и не сделаешь лучше - никому, а себе в первую очередь. Вдох-выдох. Отпустило? Да, как ни странно, немного отпустило. Или это только сила самовнушения? Улицы Высокого Сектора, проплывавшие за окном автомобиля, словно вымерли, затихнув перед бурей. Святая Империя, как же, оказывается, он устал. Буквально за неделю – или и того меньше, дней за пять, - до Дня Славы Империи все навалилось как-то разом: Виктор совсем выбыл из строя со своей подготовкой к операции, проводя с лечащим врачом куда больше времени, чем с напарником и студентами, так что вся его бумажная (и не только) работа легла на плечи Алексиса; репетиции к параду и оттачивание строевого шага (хвала Всеединому, его это почти не касалось, но присутствовать иногда приходилось), да и повседневные занятия никто не отменял… Хотя мальчишки из четвертой группы, признаться, его, наконец, начали радовать – кажется, поняли, что им в таком составе еще не один год сосуществовать, и хоть сколько-то начали друг к другу притираться, словно почву прощупывая. Странно, но в прошлые годы всё это происходило как-то быстрее и легче, и дичились они не так долго. Что ж, поживем – увидим, по крайней мере, и результаты последнего теста были далеко не так ужасны, как первые два-три, хотя во многом и оставляли желать лучшего. Ники вел себя вполне пристойно и начал, наконец, говорить с Мастером на индивидуальных часах, рассказывать какие-то истории о своём прошлом в Среднем Секторе или наблюдениях относительно других парней из группы. Со Стефом всё оставалось по-прежнему – появлялся он один-два раза в неделю, похожий больше на машину, чем на человека, но ни в какие подробности происходящего Алексис не вдавался, не его это дело. Быть может, он вообще сожалел, что сунулся во всю эту муть с программой «2 в 1», только признаваться в этом и думать об это ему отчаянно не хотелось, и он гнал эти мысли прочь. Лишь во сне снова видел уже дважды тот эпизод после разделения, слышал те отчаянные слова, произнесенные Стефом, которые так глубоко отпечатались в его сознании. Сказать бы Пану кое-что, да он наверняка не так все поймет… Хотя что там, на Пана времени тоже толком не было, и тот последний разговор на крыше (какой уж разговор, куцый его обрывок) оставил за собой неприятный привкус сомнения – а как же Алексис ненавидел сомневаться! Двор Академии встретил его ровными рядами младшекурсников в черных форменных костюмах, нервно вытянувшихся по стойке "смирно" и словно боявшихся лишний раз пошевелиться, хотя команда еще и не звучала, а так же маленькими группами старшекурсников в зеленой, бурой, кирпичной, темно-сизой и прочей форме, очевидно более спокойных, тихо переговаривавшихся между собой. Интересно, Пан среди первых или действительно додумался свалить домой? Странно было осознать, что он, Алексис, действительно не знает этого. И почему он вообще считает, что должен быть в курсе каждого шага проклятого мальчишки? Как бы попробовать отпустить и себя, и его, наконец, и хоть полдня не думать об этом всём? В общем-то задача всех присутствующих во дворе сложной не была: стройным маршем проследовать до Большого проспекта и, влившись там в основную колонну парада, дойти до площади Учреждения Устава. Если кадеты после этого вольны были действовать по своему усмотрению, то ему, Мастеру, как и прочим должностным лицам, необходимо было оставаться на площади еще пару часов, во время которых Советники будут говорить свои речи, обращенные к Высоким, шествующим по Большому вместе с прочими демонстрантами. Говорят, в этот раз, после летних событий, охрану обещали не то что утроить - удесятерить, хотя подробностей Алексис не знал, и без них тошно. И без них до смерти хочется согреться и уснуть. А "тошно" преувеличением и правда не было: голова кружиться начала еще в самом начале шествия - не настолько сильно, чтобы вызвать беспокойство, но земля из-под ног выскользнуть то и дело норовила. Проклятье, ну за что именно сегодня, именно на параде?.. Соберись же, еще немного. Небо постепенно мрачнело - видимо, как обычно, разогнанные к торжеству тучи уже к ночи вернутся и будут выливаться еще несколько суток нескончаемым ноябрьским дождем. Что вещали Советники, Алексис не слушал и не слышал - стоял на трибуне площади плечом к плечу с прочими мастерами, выпрямившись и подняв подбородок, руки по швам, и только сжимал изо всех сил зубы, чтобы они не стучали друг о друга из-за бившего его озноба. Время тянулось бесконечно. Время попросту исчезло, словно пройти могло равно двадцать минут или десять часов. Соберись же, еще совсем чуть-чуть. Отрывки каких-то слов, гул аплодисментов, пушечный залп. Шум в ушах и плавный поклон, когда кланяются все вокруг него - очевидно, речь дошла до "...Мастера, беспрерывно ведущие налаживание отношений со Средним Сектором и подготавливающие необходимые Высокому Секторы кадры". Все как всегда. Только холодно как никогда прежде... - Ты как? Эй, ты как? - Кажется, голос, прозвучавший прямо над его ухом, задавал какой-то вопрос, адресованный, ко всему прочему, ему же. - Что? - Ты как? – Голос Виктора был чуть встревоженным, хоть внешне напарник того и не показывал. Площадь Учреждения Устава, только что (или уже вечность назад?) расчерченная колоннами людей на ровные квадраты, теперь походила более на разворошенный муравейник. - Нормально, - сухо кивнул Алексис, едва справляясь с новым приступом головокружения и делая неуверенные шаги ватными ногами. Не свалиться бы сейчас на этих словах с трибуны кубарем вниз. - А выглядишь паршиво как никогда, - мрачно отозвался молодой человек, подхватывая напарника под локоть, - пойдём. Алексис не сопротивлялся – всяко лучше доковылять, хватаясь за Виктора, до медпункта Академии, чем гордо рухнуть где-нибудь здесь же, в людном месте. Даже как-то плевать, что напарник ни с того, ни с сего перешел на "ты". Почему его это вообще должно беспокоить? - Ты как меня вообще нашел в этой толпе? - У нас вообще-то фамилии во всех списках почти подряд идут, - покачал головой младший Берген. В голосе его слышались нотки почти что жалости – сейчас Алексису было все равно. Дороги до Академии он почти не помнил, словно шел с закрытыми глазами, и мостовая мутно плыла перед его взглядом. А доктор Вессер, врач Академии, остававшийся на дежурстве во время всего парада, только плечами пожал: «Обычное переутомление, самый распространенный диагноз среди Мастеров – четвертый случай за последние две недели. Лекарства тут бессильны - три дня в постели, а там поглядим, может, и еще придется подождать. Спать, есть и к работе даже не прикасаться. Мастер Берген, сможете отвезти его домой?»