Непокорëнные

Сказать, что Ия жалела обо всем, что произошло на День Славы Империи – да что уж там, куда раньше, всём, что происходило в её жизни уже несколько месяцев, - было бы, наверное, не вполне верно. Сожаления в ней не было – всё, что было сказано, должно было быть рано или поздно сказано, и лучше рано, чем поздно. Полгода, подумать только, полгода быть с человеком настолько близким, и при этом так толком его и не узнать – лишь придумать. Придумать себе после разговоров всё то, что казалось неоспоримой истиной, что казалось едва ли не сутью этого человека… А на деле всё выходило по-другому. На деле Ия не знала, что сказать – а, главное, как сказать это Ладе, - чтобы та услышала её, поняла её правильно, без домыслов, чисто… Чтобы задумалась над её словами, а не отвергла их столь безапелляционно и резко, как она сделала это теперь. Ия не жалела ни о сказанном, ни о своих слезах, внезапной истерикой забивших горло, ни даже о приступе отчаянной злости, звавшей её действительно бросить всё как есть и уйти, но что-то не давало ей сделать этого. И теперь, возвращаясь в рутину школьных будней, возвращаясь к отчетам и домашним заданиям, думать о Ладе было всё сложнее – а выбросить из головы и вовсе невозможно. Что делать дальше, Ия не знала. Как отделить то, что она сама придумала себе в образе любимой девушки, от того, что было в ней на самом деле, как объяснить, что вкладывала в свои слова совсем иной смысл… И, если они так и не услышат друг друга, как быть тогда? Словно после тех слез внутри стало глухо и пусто – потому что без нее не было бы ничего, а с ней – было бы ли что-то с ней? Возможно ли? Теперь, когда восторг общих интересов и идей так резко развернул их лицом к столь очевидному несовпадению средств достижения, казалось бы, одной и той же цели. Водоворот школьных дней после двух выходных захлестнул девушку с головой, только ощущение, что живет она все равно как в тумане, не покидало ее ни на минуту – и занятия шли сухо и кратко, словно заученные наизусть, потому что думать о них не хотелось – думать не хотелось ни о чем. Даже о Ладе. Первый, второй, большая перемена… Уроки шли один за другим, сменяя друг друга, одинаковые и серые, третий день кряду, пока однажды, каким-то отрезвляющим звонком омут ее мрачных мыслей не нарушили звонкие голоса Майи и Эммы, девочек из 2\3 класса, выскочивших на перерыве после урока следом за Ией в коридор из-за угла. - Учитель! Учитель Мессель! - Да? – Остановилась она, окидывая их вопросительным взглядом. - Учитель, там мальчишки дерутся, - выпалила светловолосая Элла, ловя взгляд Ии. Глаза ее, отражавшие не столько испуг, сколько шок и удивление, были распахнуты в пол-лица. - Дерутся? – Недоуменно переспросила Ия, поудобнее перехватывая сумку, и направляясь к школьницам. - Кто, что случилось, вы что-то знаете? - Зоэ! И Люка. Я не знаю, они далеко от нас были, но Зоэ ему врезал… Зоэ Маршалл? Тихоня с последней парты, забытый в школе во время грозы? Что еще за новости?.. Мальчишки сидели в дальнем конце классной комнаты, окруженные одноклассниками, явно готовыми, если придется, снова разнимать нарушителей порядка. Люка, высокий беловолосый парнишка, поджав губы, прижимал к скуле заботливо принесенный кем-то из аптечки охлаждающий пакет. Лицо его даже теперь выражало самоуверенность, граничащую с надменностью, словно все вокруг выглядели для него маленькими, бестолковыми детишками. Зое сидел молча, опустив глаза в парту, однако подбородок его был вздернут чересчур высоко для человека, который считал бы себя проигравшим в происшедшей потасовке. - Что здесь произошло? – Еще с порога произнесла Ия, пробираясь ближе к ребятам между нескольких сдвинутых в сторону парт, но услышала в ответ лишь тяжёлое напряженное молчание. - А ну объясните мне, что здесь произошло? Зоэ... Это правда? Вот это сюрприз, от тебя-то я точно не ожидала... Ты ударил его? - Да, учитель, - голос мальчишки натянутой струной трепетал от волнения. - И?.. В чем причина? - Он меня оскорбил. - Не оскорбил, а открыл глаза на правду, - холодно отозвался Люка, не отрывая пакетика от скулы. - Люка Ренер, тебе я слово еще не давала. - Холодно сверкнула глазами в его сторону Ия и перевела взгляд на Зоэ, похожего в этот момент на свернувшегося в клубок ёжика. - Так в чем дело? - Он меня оскорбил, - упорно повторил мальчик, по-прежнему не поднимая темно-серых глаз. - Я поняла тебя, - с нажимом отозвалась девушка, - что он сказал? - Это неважно. - Важно, Зоэ! Ты понимаешь, что в твое личное дело сегодня запишут акт агрессии? Насовсем, навсегда. Так что лучше бы тебе объяснить, в чем вообще дело. И еще лучше – сейчас, пока все остальные не начали давать своих показаний как свидетели нарушения. Даже если это была провокация – сравни провокацию и физическое нападение. Шанс получить запись за провокацию всегда в разы меньше. Ты же должен понимать, что оскорбление, не несущее под собой никаких оснований, хоть сколько-то сможет тебя оправдать, но если ты ничего не скажешь... Тогда может быть, Люка нам что-то объяснит? - Он назвал меня диким, - сухо бросил Зоэ куда-то в сторону, всё ещё не глядя ни на Ию, ни на одноклассников. - Неправда, - подал голос Люка, переводя полный холодной самоуверенности взгляд с ударившего его мальчишки на учителя, - этого я не говорил. Я предупредил его, что он влюбился. - Влюбился?.. - что-то больно сжалось внутри девушки, моментально возвращая ее мысли к тому, о чем она так сладко успела забыть на эти несколько минут. И вы туда же, ребята, в ваши-то одиннадцать-двенадцать лет… Сохрани вас Всеединый... - Это неправда! - Да. Дико и безнадежно влюблен. - Мальчишки заговорили хором, но Люка оказался настойчивее и решительнее. – Как та девочка, которой больше нет. – Его темно-серые глаза недобро сощурились, с вызовом глядя на Ию. – Только не в пятиклашку, а в Вас, учитель. Не видите, как он за вами хвостом везде ходит и в рот заглядывает? Небось письма еще по ночам пишет – Вы не получали, нет? - Заткнись! - Крикнул, перебивая его, Зоэ. На острых скулах его выступили желваки. «Как та девочка, которой больше нет». Кажется, на какое-то мучительное мгновение Ия усилием воли заставила своё тело задеревенеть, чтобы не совершить ненароком лишнего движения – а больше всего ей сейчас хотелось закрыть лицо руками и снова, как два дня назад, расплакаться от душащей ужасом беспомощности. Фида, Всеединый сохрани, Фида была влюблена и жестоко поплатилась за свои чувства. - Люка. Зоэ. – Негромко, но четко и решительно прервала их Ия, едва находя силы сохранять самообладание, чтобы не дрожали ни руки, ни голос. - Тихо. Ребята, - она обратилась к стоящим вокруг, - всё это произошло при вас? - Да, - отозвалась большая часть присутствующих, и лишь несколько человек отрицательно качнули головами. - И все это слышали? - Нет, учитель, нет, - тут и там раздавались робкие голоса. - Я тихо сказал. – Спокойно произнес Люка. - Не хотел раздувать. Но, видимо, по больному попал… - Я поняла тебя. Он говорит правду? – Обратилась девушка к Зоэ, запоздало понимая, сколь неправильно поставила озвученный вопрос, и вспыхнувшие щеки мальчишки стали тому лишним доказательством. - Он сказал это, учитель, - тихо отозвался тот, несомненно, тоже заметив какой-то подвох в её вопросе. Теперь подумает еще, что она специально… Святая Империя, как же сложно выбрать правильный путь. Как же сложно не изменять себе, не изменять Империи и не ломать этих ребят одновременно! Зоэ одиннадцать лет, Люке двенадцать – и это, наверное, единственное, что спасет их обоих, безмозглых спорщиков. После пятнадцати лет подобные заявления с рук уже так просто не сойдут… «После пятнадцати». Фиде ведь не было еще и четырнадцати… Понятно, что разбираться в этом всем до конца не учителю, а лицам, наделенным властью досматривать вещи и читать чужие переписки, но даже сейчас, как ей быть, что говорить, и как рассудить этих детей, имевших неосторожность произнести такие опасные слова?.. Ей, как учителю, куда вести этих детей, когда сама она в любой момент может оказаться на месте Фиды Грэм? Ия смутно припомнила вечер того дня, когда гроза изменила её жизнь, ведь именно тогда Зоэ Маршалл писал ей о чем-то важном – и она точно так же не знала, как объяснить ему, что человек должен оставаться человеком, даже когда это почти невозможно… Нарушая вереницу мыслей девушки шумом открывающейся двери, в кабинет буквально ввалился Вир Каховски, грузный, лысеющий мужчина лет сорока, и, заметив странное собрание, едва не замер прямо на пороге. Вир Ие не нравился никогда – он словно каждым своим движением и словом выдавал отчаянный страх влипнуть в какую-нибудь историю, ненароком нарушить какое-то из правил или, что еще хуже, потерять последнюю каплю авторитета (если таковой вообще когда-либо был) в глаза учеников, а не учителей. За это, наверное, Ия и не любила его больше всего – или даже почти презирала, если говорить по-честному. Как можно так очевидно бояться этих детей, которых нужно наставлять, которых нужно ухитриться не изуродовать за те несчастные пять лет, что они проводят с тобой бок о бок в этом здании каждый день, как можно так дергаться от каждого шороха и так жестоко пресекать любую их попытку остаться детьми еще хотя бы немного?… Ия тотчас поднялась, приветственно кивнув в его сторону, давая мужчине понять, что присутствует и контролирует ситуацию, и, прежде чем уйти, снова обратилась к понуро опустившему кудрявую голову Маршаллу: - Зоэ. Не важно, что о тебе говорят, важно, что ты делаешь и как при этом себя ведешь. Сожалею, но наш разговор еще не окончен. После этого урока с вами обоими мы встречаемся возле директорской. …и даже если ничем катастрофическим эта потасовка для мальчишек не закончится, на душе девушки скребли кошки, потому что абсолютно очевидным был для нее тот факт, что Люка Ренер будет признан правым, а Фиду уже точно не вернуть. *** Остаток Дня Славы Империи и практически весь первый день после него Алексис проспал как убитый. Вечно ненавидевший столь бесполезную трату драгоценного времени, в этот раз молодой человек был как никогда счастлив остаться в постели целый день. Снов ему не снилось, и даже из Академии его побеспокоили лишь двумя звонками – которые он благополучно проспал, сняв с себя ответственность за все возможные последствия. До вечера подождут, если он не перезвонит, не сломаются. А если действительно важно – и так из-под земли достанут. За четыре дня, что Алексис провалялся в постели, к нему дважды приезжал доктор Ирвиш, работающий с их семьей всё то время, что Алексис помнил себя, и даже еще дольше, подтвердивший всё сказанное младшему Бранту в медпункте Академии. Доктор притащил целый мешок лекарств, начиная с витаминов и имунномодуляторов и заканчивая чуть ли не ноотропами, которые сразу же после его ухода заняли, не открытые, своё место в дальнем углу и без того переполненной домашней аптечки. Если действительно есть все таблетки, которые прописывают местные врачи, можно, наверное, не есть больше ничего, и останешься сыт. А таблетки Алексис с некоторых пор ненавидел лютой ненавистью. На второй день, когда он уже мог не только вставать с кровати без риска тут же грохнуться назад, но и дойти до кухни чего-нибудь съесть, к Мастеру заскочил Виктор, притащил кипу каких-то документов к декабрю, запретив к ним пока даже прикасаться и сославшись на то, что позже у него не будет возможности этим заняться. По словам напарника, всё шло своим чередом – и славно. Наверное, Алексис и правда все еще не готов ни к каким повышениям, если новость о том, что и без него всё и все продолжают жить, работать и функционировать, приносит ему некоторое облегчение. Хочется верить, что и правда все. Кроме них двоих на исходе третьего дня внезапным стихийным бедствием едва не притащилась матушка, узнавшая обо всем, очевидно, от врача. Убедить ее, что ее визит сейчас лишь усугубит дела, только-только пошедшие в сторону выздоровления, было непросто (легче уж сразу прикинуться мертвым), однако что-то в голосе Алексиса, видимо, все-таки подействовало отрезвляюще на эту невозможную женщину. Кого-кого, а её едва пришедший в себя молодой человек видеть сейчас хотел, пожалуй, вообще меньше всех прочих. Возвращение в Академию отозвалось в Мастере едва ощутимым теплом – всё же бездельничать дома, даже пребывая в таком жалком состоянии, с каждым часом последнего дня становилось всё более и более невыносимо. И, хотя доктор Ирвиш и порекомендовал своему пациенту не торопиться с возвращением в суету работы так скоро, тот настоял на закрытии больничного листа по прошествии четырех суток. Однако ж им всем здорово повезло, что всё это приключилось с ним сейчас, а не в следующем месяце, когда Виктор ляжет на операцию, а самому Алексису каждые выходные нужно будет пасти мальчишек на стрельбище. Даже думать не хочется, что бы администрация решила делать с четвертой группой, если бы Алексис не смог провести намеченные мероприятия. Первым, кого Алексис встретил в вестибюле Академии, оказался Мастер Аккерсон, буквально на пару шагов опередивший его на турникетах проходной. Что ж, сейчас, наверное, каждая встреча окажется как нельзя кстати для Мастера, на столько дней «выпавшего» из работы. - Беллан! - Молодой человек впереди обернулся и приветственно кивнул. - Добрый день, Брант. Как ты? - Лучше не бывает. - Спокойно отозвался Алексис, досадуя, что среди мастеров, кажется, всё знают даже те, кому в этом нет никакой необходимости. – Беллан, как там Дени? - Старается, - задумчиво произнес Аккерсон, едва уловимо помрачнев, - ну, пару раз в неделю, конечно, его забирают, но он очень старается. Нервный, тревожный… И моим, кажется, это тоже передается. Но очень старается. Знаешь, некоторым из моих даже стоило бы у него поучиться. - Ясно… - А Стеф? - А Стеф не старается. - Коротко и сухо бросил Алексис. – Ладно, не буду задерживать. Спасибо за информацию. Несмотря на то, что никто из мальчишек, естественно, о его отсутствии ничего не спрашивал, атмосфера в классной комнате в день его возвращения совсем неуловимо, но все же, несомненно, была оживленнее и доброжелательнее, нежели обычно. А ведь Мастер Аккерсон, кажется, действительно был тогда искренен, говоря, что в Алексисе и его предыдущем напарнике кадеты почему-то неизменно «души не чают». Хочется верить, только вот лицо Пана, на котором при появлении молодого человека, кажется, отразились разом облегчение, восторженная радость, негодование и острое желание дать Алексису в морду, весьма недвусмысленно говорили о другом. Ооо, что ж, очевидно, после этого занятия Мастера как всегда ждут большие разборки. Святая Империя, какой же Пан все еще ребенок... Да, внезапную улыбку от этих мыслей сдержать Алексису удалось непросто. - Ну что ж, молодые люди, начнем? Чтобы понять, где и с кем Первый Мастер четвертой группы проведет следующий после занятия перерыв, долго гадать было не нужно: заслужив очередной гневный взгляд зеленых глаз тем, что задержался, отвечая на вопросы Артура по домашнему заданию, Алексис плотно затворил дверь в пустой класс и отправился на метеорологическую площадку. А на сердце было почему-то невыразимо легко, и хотелось смеяться. Пан стоял возле ограждения крыши - не там, где обычно, поэтому Алексис даже не сразу его увидел, - и что-то задумчиво листал в экране лежащего на парапете планшета, второй рукой придерживая пилотку, явно намеревавшуюся слететь, подхваченную ледяным ветром. Судя по всей его сгорбленной и скукоженной фигуре, мальчишка успел уже крепко замерзнуть, что наверняка только подольет масла в огонь его и без того взрывоопасного настроения. Черный плащ, надетый поверх кадетской формы, явно был тонковат для ноябрьского холода. Хотя… пиджак Мастера, едва накинутый на его плечи поверх рубашки, тоже был не самой подходящей одеждой сейчас. Алексис вдруг поймал себя на том, что снова едва сдерживает не то улыбку, не то усмешку, а не раздражение из-за всего этого, и мысль эта немало удивила его. - Ну и где тебя носило, Брант? – Как и во сне, глаза кадета горели тем самым зеленым огнем, что выдавал в нем злую обиду, только тон тихого голоса был поддельно-безразличным и почти спокойным. Святая Империя, что тут произошло за эти четыре дня, что Пан научился сдерживаться? Видимо, почаще надо пропадать из поля его зрения… - Дома. Спал. – Мягко отозвался Алексис, снова невольно ловя себя на мысли о том, как же давно не видел его и не говорил с ним, словно целая вечность прошла. Только недоумение, возникшее в глазах мальчишки, снова вызвало желание рассмеяться. - Мне на параде плохо стало, чуть не отключился. Ничего страшного, просто нужно было чуть притормозить. - Ты болел? – Поверх недоумения, еще не исчезнувшего, легла тень тревоги. Кажется, от этой не то обиды, не то злости, уже не осталось и следа. - Ну да, - просто пожал плечами Алексис, - думал, я не умею? – Провалиться Всеединому, судя по неловкой паузе, он и правда так думал. - Почему ты ничего не сказал? – Да, тихий укор – это тоже нечто новенькое. Или дело только в камерах, без которых он бы уже получил от мальчишки очередной выговор с этой его хронической подростковой истерикой? - Я уже не знал, что думать… чуть парту не сгрыз – вслед за карандашом… - Мальчишка снова повел плечами и зябко поежился – видимо, действительно не на шутку замерз. Надо бы идти… - А как я мог сказать? Ты же понимаешь… - Захотел бы – смог. - Пробурчал мальчишка. – И не такую фигню творили. Пауза затягивалась, небо темнело набегавшими тучами. Стрелки часов по одной секунде сокращали время до начала следующего занятия. И правда, пора идти. - Спасибо, Пан. – Тихо произнес Алексис, выдыхая дым, смешанный с паром собственного дыхания, вглядываясь куда-то вдаль. Только бы мальчишка понял, что он отворачивается сейчас не от него, а от камер... - Что? – Неуверенно переспросил тот, очевидно, тоже, как и Мастер, с минуты на минуты ожидая иную реакцию в ответ на свои слова. Больше всего сейчас его хотелось сгрести в охапку и прижать к себе. Согреть. - Это еще за что? - За то, что тебе не все равно. Да еще и настолько. Наверное, мальчишка действительно понял, потому что не стал ни кричать, ни придираться - а вместо этого только отвернулся сам, пряча едва заметную улыбку в ноябрьском ветре. Тоже пряча её не от Алексиса. Подхваченный очередным резким порывом, бычок сигареты отправился куда-то мимо урны. - Идем, ливанёт с минуты на минуту.