Молоко

      Под ногами чавкала слякоть дороги, не укрытой отступившим на обочину от колес многочисленных экипажей снегом. Тонкая корка льда покрывала мелкие борозды и лужицы вдоль белой снежной полосы, иногда лопаясь под чьим-то громоздким каблуком.       Шерро молча рассматривал разложенные на древесном прилавке стекляшки и бусы, эпизодично подцепляя пальцем в перчатке самую неказистую или удивительно инородную для этих мест безделушку, без особой внимательности осматривая и сбрасывая на прежнее место.       На городскую ярмарку они прибыли с четверть часа назад. Развернувшееся на площади оживление приходилось лишь предзнаменованием грядущего вечера. Шерро повыше натягивал меховой воротник, карим глазом блуждая по пёстрым шатрам и вагонеткам в дальней части площади. На огороженной тонкой сеткой части одиночно кружилась в танце пара девушек в кружевных бархатных чепчиках, обходя по кругу восседающего на табурете старика со скрипкой. Из близ расположенного перевозного паба задумчиво глядела в сторону хохочущих в беззаботности дам дородная рыжеволосая женщина в мужском темном сюртуке. Шерро позже пояснили, что она приходится супругой хозяина заведения на колесах (он же одурманенный вечным пьянством скрипач) и матерью ныне отплясывающих девушек в чепцах.       Молодой мужчина в шляпе тревожно улыбнулся. Что-то из развернутой идиллии его всколыхнуло. — Господин Д’Вайдман, пойдёмте к витринам. Там близко паб, мне любопытно заглянуть.       У мерцающей кишки из витрин люди расходились. За стеклом и ручными вывесками сахарно блестела сдоба и в промежутках ёмкости перла, за ними шли ткани, деревянные игрушки и расписная заграничная посуда. У раскидистой стойки с отделом крепких сортов джина крутился простоволосый, покрытый белой кремообразной пеной у рта, толстокожий забулдыга в одной только распахнутой рубашке. Шерро подошёл ближе, останавливаясь у края столов. — Отвратительный город, Эрик.       Д’Вайдман предупреждающе выступил вперёд, спиной загораживая сплевывающего под ноги пьяницу. Тот свирепо рычал за прилавок, хрюкая в стакан с жидкостью, и что-то нашептывая крутящемуся рядом хозяину стойки. — Скоро начнем забивать петухов, — он вразвалку приблизился, косо обходя зло хмурящегося Д’Вайдмана, и доверительно наклонился к лицу мужчины в шляпе, — Я говорю этому идиоту, что его джин отвратителен.       Шерро не ответил, смекнув про себя всю степень проблемы и, подталкивая подворачивающего рукава пальто спутника, не оборачиваясь на недовольные рывки пьяницы, удалился. — Не смейте морщиться, господин Д’Вайдман. Я был в последний раз в Англии почти тринадцать лет назад. И спустя столько времени, здесь, если я не ошибаюсь, ничего не изменилось.       Они остановились у самой сетчатой изгороди, наблюдая, как к кружащимся барышням присоединяется тощий долговязый мальчонка, лихо сбрасывая меховой жилет, и пускаясь в пляс меж веселящихся девушек. Мелодия набирала обороты.       Шерро поднял голову к небу, придерживая шляпу за полы. С набухшего грязно-пепельного купола не спеша в последнем танце падали крупные хлопья снега.       Они приняли решение навестить Английский город проездом. Спустя года кочевания, из долгой ссылки на Юго-Востоке обратно на север, задержавшись на крюке в старом, давно покинутом месте. Они не взяли с собой ни привычный расписной вагончик, следующий за ними всегда ближайшим рейсом, ни обещание вернуться на Юг. За ними от самых восточных границ Англии тянулась цирковая труппа, оставляющая за собой след праздника и неизгладимое воспоминание — присутствие загадочной троицы из холодных провинций. Шерро порой соглашался на приглашения из городских уличных театров и цирковых домов. За ним же следовали и двое оставшихся господ.       Мужчина в шляпе нервно цокнул языком, вновь глядя в сторону паба. Эрик наклонился, привлекая внимание, и Шерро нехотя отвернулся.       Он представлялся тридцатиоднолетним сыном французского генерала. Получал в свое время образование и увлекался далёкой от провинциальных жителей физикой, а предметом внимания выбирал механику. Младший Шерро впервые работал в ближайшем от родового поместья культурном доме, восседая за работой с линзами и первыми в городе телескопами.       Так мужчина преподносил любопытным лицам. Снимал правую перчатку и, пристально глядя в глаза, начинал мурлыкать вступительную песню перед своим рассказом.       Говорить Шерро, как оказалось, умел. — Очаровательные люди. Не опасаются даже непогоды. — Я несколько иного мнения, госпожа Мариса, — молодой человек повернулся к тихо подошедшей девушке. Бледнолицая, в серых одеждах и однотонной кокетливой шляпке на ленточке, покрывающей белокурые кудри, она сияла в тусклых тонах площади, пылая чистотой и нежным образом. Шерро ласково улыбнулся, как коршун над своим чадом, благодушно склоняя голову в приветствии. — Я успела побывать среди мучных столов. Люди прекрасно владеют искусством готовки. Мне такое обилие угощений напомнило времена нашего пребывания в цирковом балагане рыжего Чарли. — Tu ne penses pas à ça, ma chère.¹ — Я не понимаю вас, Шерро. — Ты все отлично понимаешь. Позволь мне вольность, — мужчина подал локоть, уводя спутницу дальше, — Спроси-ка лучше, не решили ли мы вопрос с арендой у старой госпожи В-Хоппер? — Я ожидала, вы сами мне все разъясните. Но как обычно, мне опять приходится вытягивать слова силой. — Какая сила, дорогая? — отойдя от скопившейся массы зрителей ярморочных плясок, Шерро понизил голос, во мгновение лишившись прежней манерности, — Возник казус с femme qui fume.² Эта милая дама явная любительница грязных рассказов из жизни. Мариса, вам она понравится, госпожа пусть и личность с излишком любопытная, но вполне способная к здравому мышлению, чем, увы, не все блещут. — Миссис Ван Хоппер желает личного театра? — Мариса с хитрецой в улыбке поглядела на ступающего рядом Д’Вайдмана, — Нам предстоит пугать ее? — Ну и коварство, mon chéri.³ Не стоит утруждаться. Ещё предстоит вечер в компании госпожи, она желает нас выслушать.       Проходя мимо самой стойки паба на колесах, троица замедлилась. Мариса что-то едва слышно пробормотала, звеня серебристым голоском, и проведя пальцами по ручке ящика с бутылками согревающего, махнула рыжей хозяйке. Та приветственно улыбнулась. — Это миссис Саман. Чудесная женщина, я провела с ней два утренних часа после приезда. Она угощала меня кофе и настойкой, — девушка тут же смолкла, и приподнятые уголки бледных губ-бабочек судорожно дернулась вниз. Шерро заметил и, не торопя, с готовностью воззрился на младшую подругу, — Понимаешь, Шерро, я не перестаю думать о цирке Чарли. — Они остались на границе. — Да, остались. У нас ведь тоже были проблемы с проездом. Как надолго мы здесь? — Как и обговаривали, до конца месяца. — Шерро, мне волнительно… — она взглянула на внемлющего молодого человека, и, округлив и без того огромные серые глаза, молча пообещала рассказ.       Шерро понял, кивнул, не заставляя подругу распинаться и, махнув кистью молчаливому Д’Вайдману, увел юную девушку. Сам не желая напоминать небу о причине ее печали, и в очередной раз устало поднимая голову навстречу ленивому снегу.       На границах с Англией они месяц работали под шатром безымянного цирка. Рыжий коренастый юноша с витиеватыми речами и талантом акробата под самым полосатым куполом, с того времени тревожил сердце Марисы. Перед уездом он дарил ей поцелуи, пока Шерро в одном пиджаке поверх просвечивающей фуфайки, под угрозой быть замеченным, подпирал дверь гримёрной. Под утро отгонял финансового деятеля культуры, господина Гару, отправляя извечно хнычущего сорокалетнего скрягу на прощальные пол бутылки вина с ожидающим отъезда Д’Вайдманом, и в попытке отвлечь от пристального внимания, сочинял очередную историю, позже заставившую вечно занятого деятеля писать Шерро о страхе перед сном, после услышанного.       Чарли и Мариса интересовались, что особенного представил француз для скряги Гару. Шерро жал плечами, говоря о жалких рассказах с ножами.       Если милая инженю Мариса, выступающая воздушной гимнасткой на полотнах шатра, была неспособна выбросить из памяти недолгое пребывание в пограничной организации, то мужчина в шляпе не забывал о совестном долге перед цирком за приключившуюся неприязнь с финансовым деятелем.       С неделю назад на руки Шерро пришло последнее письмо с уже знакомым адресом. Написано было от руки медноволосого Чарли всего пару строк. В конверте сообщалось о кончине сорокалетнего заики. Он застрелился ровно в полночь.       Сообщение было на общем обозрении только спустя дни после получения. Мариса роняла слезы, а француз невозмутимо отвечал на ее вопросы. Так они провели ночь накануне знакомства с миссис Ван Хоппер. — Стоит обсудить вопрос с местным театром. Ярмарка здесь — частое явление, и мы вполне можем занять себя развлечением на дневных показах, — Шерро спешно сменил тему, замечая, как ниже опускается точеный подбородок девушки. — Здесь много приличных заведений вне центра города, я узнала это у миссис Саман. У них также во владении старый паб на окраинах, если не ошибаюсь, не так далеко от земель поместья Ван Хоппер. Любимое заведение среди рабочих и бедной аристократии. — Не говорили ли вы о самой госпоже? — А что с ней? У семьи доброй миссис напряжённое положение, да и не так близки они к кругу госпожи. Хотя Саман говорила, что какое-то время проживала в комнатушке одного из сдаваемых низам домов миссис Ван Хоппер, это где-то на другом конце города. — Ты рассказывала о нашем пребывании здесь? — Что вы, в самом деле… Порой мне кажется, что ни вы, ни господин Д’Вайдман не способны полноценно испытывать ко мне доверие, — Мариса спрятала взгляд за ресницами, крепче ухватившись за костлявую руку мужчины в шляпе, — Я сказала доброй миссис, что мы с супругом арендуем комнату в поместье госпожи. Без подробностей. После этого она дала мне на пробу имбирные пряники. — Не огорчайся, mon chéri. Vous êtes notre jeune ami fidèle et il est de notre devoir de vous protéger de l'anxiété.⁴ Ты наш верный юный друг, и в нашей обязанности уберечь тебя от тревог.       Снег усиливался. В падении ледяных хлопьев Шерро видел холод города и, придерживая под руку спутницу, обещал себе перечесть присланное из цирка печальное известие. И обязательно ответить. Написать о скорби и, по давнему немому желанию Марисы, пригласить рыжего Чарли.       Молодой человек, единственный сын покойного французского генерала без имени, хочет не видеть собственного отторжения. От людей и от жалости, которую он, на самом деле, чувствовал в момент прочтения письма о кончине сорокалетнего Гару. Но это, признавался Шерро, уже старая и неинтересная история.