Феномен Сталкера

      Дверь закрывается, знаменуя возвращение хозяина этой комнаты. Спёртое дыхание вмиг выравнивается, когда обсидиановые глаза встречаются со знакомой обстановкой, что не изменялась уже долгие годы. Сколько Учиха себя помнит, семья никогда не устраивала ремонт, принимая все таким, каким оно существовало с самого начала. Он смотрит на стрелку настенных часов. Ненавистью приправляет ожидание, внутренностями обмазывает негодование. Жонглирует собственной верой, свирепо высчитывая требуемый такт.       Мир чересчур одинаковый. Беспощадный и кровожадный. Такой, каким Саске привык его видеть.       Комната встречает его пестрящим зловонием табака, исходящим из забитой окурками пепельницы. Смог, казалось, прирос корнями к его комнате, пропитался в постельное бельё, дошел до матраца, как и до корки головного мозга. Так беспардонно, что Учиха в очередной раз усмехался, плотно закрывая дверь и не выпуская этот смрад дальше своей комнаты. Смог раздражал его чувствительного брата, который извечно кривился при виде задымленного помещения. Однако Саске возводил это на пьедестал.       Ему нравилась такая обстановка. Атмосфера, в которой он беспощадно задыхался и заглатывал отчаянные мысли. Спазмы, застрявшие посреди горла, опоясывали исходящее забвение. Летаргия проникла истомой в дряблые и обескровленные вены, пустила туда очередную порцию кармазинной живительной жидкости.       Без них проще. Хотя бы просто потому, что хочется жить.  — 16:02, 16:03, еще десять минут и тринадцать секунд… — начинает басисто он, одеревенело срывая блистательный зёв. Вакуум неопределённого ожидания настиг его чрезвычайно быстро. Казалось, не было даже бреши для потока воздуха. Непрерывный ток пульсировал в коре головного мозга, когда макушка натужно нагревалась и без солнцепёка. Его хладный тон, в своей королевской манере, звучит как декабрьская стынь, закрепляющая мартовский лёд в его червлёном сердце. — Он прибудет к ней через десять минут.       Огибает взглядом собственное пристанище, засевшее в сознании грязно-серым цветом. Блеск его кожи, побледневшей до февральских морозов, спрессовывался безжалостной реальностью. Импульсы проходящего отвращения сжались комом в горле. Лёгкие, покрытые пеплом какой-то отчаянной веры, истязали бренное тело в асфиксии. Появилась прихоть выплюнуть всё это вместе с трахеей, покрытой безжалостными виноградными лозами. Протуберанцы заплели в себя взгляд, фосфенами играясь по неокрепшему разуму. Он был как сломленный Голиаф, так и не сумевший склонить горделивую нацию под бразды собственного правления.       Реальность истязала его, брала сознание измором. Будь он чуточку чувствительней, хотя бы на грамм человечней, то не сдержал бы воя подбитого щенка, который в сотый раз вырывался из него спасительным звоном.       Грудь мужчины адски горела от избытка чувств. Словно только что отлитое из золота, ожидание стекало по его венам, не расплавляя, а модифицируя проволоки организма в сплошное окровавленное месиво. Появлялись вскрытые раны, цветущие и загноённые язвы, на которые Саске лишь устало накладывал бальзам из собственных внутренностей. — Боже, дай мне сил, — саркастично плюясь ядом, выцеживает наивный и сломленный парень. Глупо — просить помощи у совершенного существа, ведь ты даже не знаешь, зачем она тебе понадобилась. Учиха вверил всё в собственные руки, отрекаясь от Всевышнего и проникая во фракцию Тьмы. Поддаваясь воле воплощённого узурпатора, он лишь слабо и верно скулит, натягивает собственную серебряную цепь, по которой из раза в раз пропускают заряд в двести двадцать вольт.       Сердце, вымученное и разбухшее от яда, перестает биться лишь на мгновение. А потом, в очередной пытке, дарит Саске новую жизнь. Он тоскливо распахивает налитые свинцом зеницы, в которых безотрадно покоились обсидиановые радужки. Иссохшие склеры болезненно поддались солнечному свету, и парень восстал из собственной неги, вскормленной желанием, подобно горделивому Фениксу, что вечно перерождается из пепла. — Когда все это началось?       В какой момент он стал губить своё тело до заживленных рубцов, а потом снова и снова зверски вскрывать собственные раны до мяса, разливающегося ихором по его истощённым рукам? С каких пор подушечки длинных пальцев были искусаны до гематом, вскоре превращённых в шрамы? С каких пор его мысли были заняты лишь одной девушкой, которая ни разу так и не взглянула на него?       А он смотрел на неё. Смотрел каждый день, каждый час, каждую секунду. Он с упоением ощущал, как она токсинами проникла под кожу, ввела безвозвратную инъекцию, но Саске всё равно поддался сокрушающей эпидемии. Сначала ему было достаточно лишь её изумрудного взгляда. Потом доза увеличилась. До смеха, до прикосновения, до слабого стона. Он хочет видеть её постоянно, каждое мгновение. И портреты розоволосой незнакомки, чьи изумруды стыдливо закрашены, благозвучно покоились прямо у Учихи под кроватью. Интимно шелестели по ночам, как шепот сокрушенного молодожёна, и отдавались стократным удовольствием по всему обезображенному телу.       Желание разъедает пострадавшее горло, раздражает носоглотку до кровяного харкания. Он запомнил её расписание досконально, выучил её привычки, приевшиеся до умопомрачения. Её наивная искренность, сводящая зверя с ума, была никотиновой зависимостью для Саске. Он не курил сигареты. Он выкуривал все вздохи, все фразы, которыми Сакура так благозвучно одаривала не его.       Обманчиво-провокационные фразы Итачи лишь подбрасывали поленья в полымя безумной заинтересованности. Саске воссоздавал из себя непокорённую мессию, безжалостно и хладнокровно выслушивая различные байки про возлюбленную старшего брата. Его это не волнует, — так себя успокаивал Учиха, но разбивающийся ледяной панцирь на сердце доказывал всю лживость собственных слов.       Амбивалентные чувства доводили его до экстаза, до громкого вздоха от накатывающего наслаждения. И это было его анестезией, верным наркотиком. — Минута, — голос его дребезжит, разбиваясь фарфором прямо об стенки затемнённой комнаты. Руки тянутся к наушникам, подключенным к какому-то неизвестному устройству. Он включает его, и барабанные перепонки натужно разрываются от звука открывающегося лифта. Стучит в дверь. И до датчика наконец доходит знакомый голос, играющий нейронами по взбухшим венам.       Она радостно пищит, радуясь присутствию Учихи. Счастливо смеётся с каждой неаккуратно брошенной фразы. Томно вздыхает на ушко, пробуждая в Саске очередную сетку страданий, которая стовольтным зарядом пройдется по каждой клеточке тела. Шорох её одежды, грубый вздох и неосознанно изданный стон — вот его плацебо, которому Саске придавал магические свойства исцеления. Сакура заживляла его раны, с каким-то посмертным спокойствием гладила его ментальные язвы, не жалила грубыми высказываниями, как это вечно делал он. — Мне пойдет твоя фамилия? — шепчет она, мурлыча прямо на ушко. Саске, как сито, пропускает её слова с бренным удовольствием, выдыхая так рвано и громко, будто вот-вот разорвется его взбухшее сердце. Давление раскидает его на части, и даже легкое прикосновение Харуно не склеит омерзительные части вновь. — Сакура Учиха.       «‎Безумно пойдет, — мысленно шепчет он, пряча собственные обсидианы под слоем густых ресниц. Утробное рычание вырывается с каждым неаккуратным девичьим выдохом. Он чувствует себя наркозависимым, требующим дозу именно здесь и сейчас. Огромную дозу. Ту, которая убьет его к чертям. — Тебе идет совершенно всё».       Она тихо хихикает, и ткань с её тела аккуратным шепотом оседает на пол. Саске, корчась в покорном желании, лишь громко и мучительно выдыхает, сравнивая это с неудовлетворенным стоном. Она играется с его воображением. Обхватывает мужскую шею, пальчиками царапая кожу, будто отомстив за долгое отсутствие. Но ей не стоило так делать. Каждое её прикосновение отдаётся болезненным ожогом, и Саске старательно противится икебане эмоций, взорванных где-то под диафрагмой. Горький ком сглатывает, уродливо усмехаясь. А она все так же шепчет и называет его своим возлюбленным.       Сакура падает на кровать, продавливая скрипучий матрац своим телом. С уст срывается непослушный стон. Руки Саске от нетерпения сжимают собственное горло до посинения, до оставленных гематом и кровоподтеков. Так он заглушает желание, скопившуюся мокротой горечь. Он доводит себя практически до обморока, но легкий женский стон безжалостно возвращает его в реальность снова и снова. Он любит шутить со Смертью. С лёгким энтузиазмом слушает дальше, но как канделябр, окунутый в полымя чужеродной страсти, от избытка углекислого газа понемногу потухает. Он сидит на полу, оперевшись о край кровати, а Сакура так вальяжно располагается на ней. Но не здесь. — Итачи, мне так хорошо, — на выдохе причитает та.       «‎Саске. Я Саске, — твердит сам себе он, пока худощавые пальцы притрагиваются к наушникам. — Саске Учиха».       Она сейчас с ним. Упивается мужской страстью, распластавшись раненным голубем. под крепкими мужскими руками. Именно он овладевает розовыми лепестками губ. Именно Итачи выцеживает очередной вырванный стон. Именно он притрагивается к ней. На зло младшему брату.       Неприязнь к собственному поступку изъедает брешь в сознании, выворачивает наизнанку внутренности, пронизывая рвотным рефлексом. Мириады отвратительных эмоций ядом впились в агонический силуэт, заставляя сгорбиться в кокон, отрекаясь от мироощущения. Собственная мимика вызывает отторжение, он прикрывает дланью обескровленные и искусанные губы, дабы его тут же не вырвало злосчастной печенью. Или в этот раз наружу вырывалось барахлящее сердце? — Я люблю тебя, Итачи, — доносится до уха.       «‎Меня. Ты без ума от меня. Любишь меня. Обожаешь. Не Итачи, — пытается смириться с антитезой Саске, но правда бьёт молотом по лживой плёнке, разрывая ту в клочья. — Эти слова принадлежат не мне».       Рука безжалостно срывает с собственной макушки аппарат, безвозвратно откидывая его к стене, не замечая отчаянное дребезжание поодаль. Не ломается, но проникает заметной трещиной. Пальцы впиваются в иссиня-черные волосы с желанием вырвать всю искренность и смущение под корень.       И через плотную тишину, жестоко опаляющую разум, доносится лишь сорванный с уст нервный смех и фраза, обнажающая мужскую натуру: — Я омерзителен.