Кукпаб в четыре утра

– Ну и каково это – быть свободным? – непринужденно спрашивает Чживон. Ханбин замирает, цепким умом привычно выискивая двойное дно в этом вопросе, но сегодня в голосе Чживона звучит только легкая ироничность без каких-либо оттенков зависти или сочувствия. Поэтому он смело язвит в ответ: – Как цыплёнку, шлёпнувшемуся при попытке впервые самостоятельно полететь. Асфальт не очень приятный, но мир огромный. Чживон на это только фыркает и мотает своей лохматой башкой, откидывая назад кучерявую бело-черно-сине-фиг-знает-какую-крашеную чёлку. – Ты ж перепел у нас, а не цыплёнок. – А перепелы умеют летать? – спрашивает Ханбин. – Не знаю, я не слишком умный, – жмёт плечами Чживон. Врёт, причём нагло. Он умный, на самом деле, думает Ханбин, но лётные специализации перепелов явно не входят в его область интересов. Он и пилотом-то не смог стать, как хотел в детстве, только потому, что нужно было слишком усердно учиться. Это не для него, он на 90% состоит из страстных увлечений и свободолюбия. И на целых 10% весом во всю жизнь – сдерживания себя ради близких людей. Иначе б давно уже тоже шлёпнулся об асфальт, отряхнулся, как ни в чём не бывало, и пошёл бы куда сердце ведёт. Но им всем не особо везёт с гладкими полётами. И очень везёт с наличием семьи из семерых верных парней. Ханбина было снова заволакивают тёмные облака меланхолии и самокопания, но ему вовремя суют под нос бумажный стаканчик с аппетитно пахнущими ттокпокки в оранжевом соусе. И он шумно сглатывает. – Не очень острые, – зачем-то говорит Чживон, хотя в этом нет нужды: это одно из их любимых мест для перекуса и побега от жизни – второе сразу следом после кукпабного ресторанчика, – и каждый раз они заказывают одно и то же, за редкими исключениями в виде экспериментов. Ханбин прекрасно знает этот вкус и уже может ощутить его на кончике языка. Он тянется к Чживону, но вместо того чтобы схватить шпажку и наколоть на неё ттокпокки, он требовательно тянет его за рукав тёмно-синей толстовки, и тот без вопросов вылавливает рисовый пирожок в соусе и подносит его ко рту Ханбина. – Маску только сними, – советует он, насмешливо щурясь и улыбаясь его любимой кроличьей улыбкой. В его голосе практически не осталось горечи, её заменили тёплые счастливые нотки. Ханбин даже не закатывает глаза, а послушно сдвигает белую маску на подбородок. В последние их встречи Чживон стал гораздо мягче, менее дерганый и более внимательный. То по отросшим волосам погладит, то букетик от ЧанУ принесёт, то проворчит что-то о слишком острых скулах и тонкой талии и впихнёт специально заказанный у менеджера Чжэхо-хёна гамбургер. Ну, если ему хочется заботиться о Ханбине, то тот вовсе и не против. Иногда так приятно побыть никому и ничем не обязанным младшим. Ттокпокки жуются на славу и приносят с собой отчётливый вкус ностальгии прошлых лет, когда они вдвоём сбегали из тренировочного зала только для того, чтобы успеть перехватить в маленьком заведении перед школой одну из последних порций сладких и не очень острых рисовых палочек. И затем стоять вот так весной в тени в Богом забытом переулке, улыбаться, шутить ни о чем и одновременно думать о жизни – совсем как сейчас, и это по-прежнему бесценно. Весна уже почти подошла к своему концу, вишня вся отцвела, а цветы Ханбина, наоборот, распустились. И все вздохнули с облегчением, словно только этого и ждали. Ханбину по-прежнему страшно, но он готов. В его руках то и дело сжат подаренный Чживоном крестик, а в голове вертится мантра "чем тебе страшнее, тем больше ты должен показывать уверенности", сказанная когда-то кем-то из них и навечно приклеившаяся к каждому. Действительно, иначе ведь никак, пускай и нервно до дрожи в пальцах, до отчаянного желания оставить все выскребанные на сердце строчки так никем и не услышанными и оттого живыми. Он раз за разом обнажает свою душу и вручает чужим людям нож. Что с ножом и его душой делать – решать им, и Чживон ему сказал, что это самый храбрый поступок в мире. Он также сказал, что Ханбин – самый храбрый человек в его жизни и что он любит его больше всех на свете. Конечно же, после мамы, папы, брата и Раона. И наверное, после Винни Пуха тоже (Ханбин бы не осмелился потеснить верного плюшевого медведя, да и спал тот технически рядом с Чживоном явно больше него самого, как уж тут соревноваться). Но Ханбин и без того безумно рад. Через пару недель он выпустит свой первый сольный альбом Waterfall, состоящий из самых сокровенных мыслей и эмоций, из ядовито-солёно-едкого концентрата прошедших двух лет. И Чживон будет рядом – возможно, увы, не держа за руку, но как минимум на расстоянии какаотока и глупых смазанных сэлфи с восторженными мотивирующими приписками на недокорейско-английском, на которые он ответит скромным сердечком. А потом Чживон получит выговор от Юнхёна и с помощью Чжинхвана, собравшего всех разбежавшихся по своим делам парней, соорудит общий видео-звонок с радостными криками, поддержкой и новыми обещаниями. И скучать по прежним временам будет гораздо легче. Чживон умудряется очень отвлекающе лизнуть его в губы, и Ханбин вздрагивает, мигом выныривая из своих мыслей. Торжествующе ухмыляющийся до ушей Чживон машет перед его лицом очередной рисовой палочкой, с которой разлетаются рыжие брызги. – Земля вызывает Ким Ханбина! – Ты чего? – бормочет тот, глупо расплываясь в ответной улыбке и почти невесомо касаясь губ. Чживон поднимает брови. Сама невозмутимость, ага. – Я тебе уже десять минут тычу ттоком в губы, уже весь подбородок измазал соусом. Должен же я был как-то скрыть следы преступления, пока ты не заметил! – Не очень-то и скрыл, – замечает Ханбин, глядя на оранжевое пятнышко, оставшееся на подушке указательного пальца. На что в ответ получает ещё одну атаку коротким поцелуем. А потом ещё одним, уже не таким коротким и более тщательным в сокрытии улик. Если падаешь водопадом, в низу которого отражается небо, то чувствуешь себя так, словно летишь. Ханбин привык падать, но это никогда не останавливало его от продолжения полёта. Его больше ничего не остановит. Он наконец-то свободен.