confession.

Queen of Heaven, Queen of Hell Send your aid unto the spell Horned Hunter of the night Work My will by Magick rite

- тут очень красиво, - отзывается первым делом юнхо, недоверчиво косясь на монахов, которые уводят их родных лошадей куда-то в противоположные стороны от какого-то загона в пристройке самого здания. - а куда ведут наших лошадей? - он видит, как сонхва закатывает глаза, но как только есан поворачивает на них обеспокоенные глаза, то брат сразу натягивает улыбку, - вы не подумайте, просто эти лошади остались после папы. мы их выращивали еще когда они были жеребятами. они очень нам близки. - юнхо старается оправдаться. он видит недовольный взгляд брата, поджимая губы. - все в порядке. - резко перебивает альфу сан, - в наших стойлах лошадей в притык, и свободных мест от слова совсем. возможно, их повели в пустые запасные стойла. они давно стоят без дела, а тут хоть две лошади будет. вы не бойтесь, наши братья очень хороши в заботе о домашних животных. до того как начал происходить ужас во франции, мы спокойно ходили помогать на фермах. а теперь... каждый под подозрением. - омега пожимает плечами слегка улыбаясь, смотря на юнхо. но он чувствует довольно сильный толчок в плечо от своего друга, цокая. все и так в курсе, что происходит в округе и чего в данный момент боятся омеги. никто не скрывает, но все делают вид, что не знают. их папа не рассказывает, но из слухов, пришедших от старших монахов, все давно известно. - сан! - шипит младший. - ради христа! господи, прости его, он не хотел... - почему не хотел? есан, они хоть и приезжие, но все же знают, з а ч е м их отправили в монастырь для омег. не только молиться, да читать молитвы. сонхва приподнимает уголки губ, приподнимает брови. он оценивающе смотрит на есана: этот омега невероятно красив. он правда таких в своей жизни не видел. его внешность не похожа на классическую азиатскую, а на европейскую так совсем нет. он метис? таких в мужья разбирают как свежую форель на рынке. а он сидит в этой клетке. породистая птичка, и далеко не в золотой клетке. как это грустно звучит. а сан всегда был слишком резким. в монастыре его и розгами за это били, и наказывали молиться десять часов напролет, оставляя без обеда и ужина. чхве было искренне плевать. ну и что? он не будет молчать о том, о чем думает. в чем смысл его затыкать? если он не скажет публично, то не побоится рассказать это где-то еще. он даже на дневной службе с прихожанами не виделся ни разу. его попросту не выпускали. ведь мало ли, что может выдать этот мальчишка, будучи недовольным, или злым. сколько есан знает сана, то он всегда был таким. он пришел к ним довольно в позднем возрасте. у кана две полоски для прихода в монастырь - многие приходят от старости, или их сюда старых отсылают родственники, которые не хотят видеть их в семье. ведь если закажут убийство - не отмолить потом грехи им, и они погрязнут в плохом, нет, в ужасном болоте, которая утопит всю семью. проще ведь так. или же в слишком раннем возрасте. есан вот не знает ни своего папу, ни своего отца. но старший монах говорил, что они хорошие люди, раз подарили миру такого прекрасного молодого омегу, как есан. есан - ангел во плоти. он никогда не совершит греха, он всегда верен богу. даже старший монах более грешен на душу, нежели есан. в этом мире есан самая белая лилия. он невинен. и таким останется до конца жизни. так говорит бог. бог защитит есана, и он уверен, что его не коснется вся та участь, которая коснулась тех омег монахов. есан точно не знает, что и почему случилось с этими парнями, лишь по рассказам. но слухам верить никогда не стоит, ведь лучше узнать из уст свидетелей, нежели верить каким-то старикам из монастыря, где не произошло убийство. есан уверен, что это бог покарал грешников. потому что бог не даст умереть тому, кто попросту не виноват ни в чем. они плохо отзывались о всевышнем? они плохо говорили за спиной своих товарищей? или же они попросту нарушили обет, который они дали, зайдя в монастырь? или божьи устои посмели нарушить? есан знает, что его это не коснется, но какой-то всепоглощающий страх его все-таки преследует. каждый раз, когда он представляет то, что какой-то омега натерпелся мучений, он всем телом вздрагивает. есан спрашивает себя: "чего ты боишься?" а ответить и не может. он боится наказания. он боится боли. есан в целом боится всего. есан всегда пытается себя убедить в том, что он сделал все хорошо. не идеально, но до отметки "хорошо" дотягивает. есан принимает похвалу. фактически, страшно тоже, но от необоснованности страха побочное просто сметается прочь. ему просто страшно, что его настигнет участь такая же, как и остальных. и о нем не вспомнят. поплачут день-другой, и забудут. кто же будет хранить обычного юношу в своей голове? у всех остальных куча своих переживаний, и мальчишка в воспоминаниях надолго не задержится. его закопают на кладбище монастыря, и все. он станет пылью в этом мире. а вскоре, его могила зарастет травой и цветами, и о нем не вспомнят н и к о г д а. тревога которая настигает есана ощущается как неизведанное болото. его почва мягкая и непонятно через сколько шагов ты сможешь провалиться и утонуть в этом. - все в порядке, есан, - начинает говорить сонхва, обращая внимание полностью на омегу. а тот покрывается мурашками. он никогда не чувствовал такого табуна пробегающего по его телу, лишь от одного голоса. - мы искренне уверены с юнхо в том, что никто не сможет пробраться в ла-трапп. бог с нами. сан шипит от скуки, а есан немного неловко улыбается, часто-часто кивая головой.

***

- вы сможете съездить в город? мы не можем отпускать в данной ситуации монахов просто так. мало ли что... мы не знаем, одно ли это чудовище, или, их, не дай бог, несколько. с вами будет надежнее. - проговаривает один из главных монахов, подходя к юнхо и сонхва, которые подготавливали место для воскресной молитвы и хора. почему-то, это тоже положили на них. - там рынок, парнишки все знают, вам лишь нужно их сопроводить. если вам не трудно, конечно же. " как они ездили на рынок, пока не было нас?" - хва усмехается где-то у себя в голове, пока юнхо шумно выдыхает, в своей манере, но затем соглашается. юнхо слишком кажется добрым, и вот именно это иногда бесит самого брата, потому что нет пройти мимо - старается хоть как-то помочь. подсказать дорогу, помочь бездомному. даже несколько золотых подкинуть бедняку, который спустит все на дешевое пойло в пабе, и юнхо это понимал, но не отказывал. видимо, все сострадание от папы перешло не к ним двоим в одинаковом количестве, а все перешло юнхо. к сонхва же, наверное, по большей части перешла серьезность и рассудительность. его брат может не подумав сделать что-то, а потом жалеть о действиях. в детстве всегда катализатором действий был сонхва, потом получал за двоих, и пришлось переосмыслить все то, что он делал. теперь сонхва думает за двоих. - ...есан, этот мальчик лучше всех ориентируется по рынку. возьмите его с собой, он лишнего не возьмет, и знает то, что нам нужно и в каких количествах в монастырь. - у меня идет подготовка амвона. а еще я, и бенджамин думаем протереть иконы, вы меня простите, но они правда слоем пыли покрылись. - юнхо говорит это тихо, жестикулируя, указывая рукой на церквушку, которая прикреплена к монастырю, и куда ходят молиться люди, что живут относительно близко здесь. - святой отец сонхва? - хорошо. я подготовлю лошадь, сообщите есану, пожалуйста о том, чтобы он был готов в течении тридцати минут. - хорошо.

***

есан в спешке бегает по комнате, собирая все что нужно для того, чтобы поехать на рынок, вперемешку с эти перечисляя все продукты, которые они обычно покупают. ему резко папа так сообщил о том, что именно он из всего монастыря поедет вместе с сонхва в центр города на рынок, чтобы закупиться продовольствием на всю их семью в монастыре. а сан, валяясь на кровати кана, смеялся, смотря на то, как его друг нервничает. словно кисейная барышня, которая идет на свидание с женихом, вот ей богу! да, сан даже не удивлен, что именно есана выбрали тем, кто поедет на рынок, ведь сан - взбалмошный, решит еще сбежать, и что же делать потом монахам и его родителям? да и сану неважно, он уже смирился с тем, что ему не особо здесь доверяют, и видят в нем лишь глупого ребенка, который только и ищет момент, чтобы нашкодить. есан, хоть и младше, куда более зарекомендовал себя у отца, внушая доверие. а то, молиться, кается, больше, чем ест. даже сана это уж слишком пугает. - господи, а если я опоздаю. он же меня взглядом испепелит, сан! - недовольно хнычет омега, бегая по комнате, судорожно записывая все-таки на бумажку то, что нужно купить. он ведь не хотел быть виноватым в том, что они что-то забудут. ведь весь список на нем. сонхва ведь даже не представляет вообще, что им нужно купить, они со своим братом здесь живут от силы сутки, и лишь территорию успели увидеть, совсем не более. - не упоминай бога всуе! - смеется сан, зачесывая свои черные отросшие волосы назад, потому что те падали на глаза. парень ловит на себе недовольный, даже осуждающий взгляд друга на себе, вызывая еще больше смеха у него, - да ладно тебе, он никуда не торопиться. кто он здесь вообще? - святой отец? он, возможно, даже выше чем папа... ну... - я тебя понял. не бойся, есан, я не думаю, что святой отец сонхва так уж будет зол, если ты на минуту-другую задержишься. кан жмет плечами, и забирает свою сумку, махая сану, и быстро убегая. сан же встает с его кровати, закусывая губу, и думая о том, что нужно бы посетить юнхо, и попробовать поговорить с ним.

***

- доброе утро, святой отец сонхва, - есан кланяется старшему, поджимая губы, и внимательно смотря на него. - я составил небольшой список того, что нам нужно в монастырь, и мы можем уже отправляться... - давай быстрее. ты ездил раньше на лошадях, или как? - в повозке.. раньше у на была повозка, и... - поедешь спереди на лошади. ваша повозка без колеса, почему-то. залезай на нее. есан боится лошадей. в детстве одна из таких его укусила, и теперь он правда их пугается. у него все еще на предплечье небольшой шрам, который уже достаточно затянулся, но некрасиво сросшиеся ткани хорошо было видно, но они скрывались за монашеским платьем, посему, ничего страшного. а вот ехать на лошади достаточно страшно, потому что она скачет, а еще он сидит прижимаясь спиной к груди сонхва, и это слишком неловко. ему так кажется. но до рынка они доезжают куда быстрее, чем с повозкой. они в нее почти никогда ничего не грузили, просто есан и некоторые монахи, которые раньше ездили вместе с ним за продуктами, не могли на одной лошади уместиться. а на лошади сонхва он увидел большие сумки. он уверен, туда все продукты смогут поместиться. так еще и лошадь ну... не такая, как у них в конюшнях. у нее красивая лоснящаяся кожа, ухоженная грива, она на массе. сразу видно, что хозяин ухаживает за лошадью. она красивая, не худая, как у них. даже есану приятно иногда касаться ее шерстки, она, не смотря на то, что короткая, нереально мягкая и приятная на ощупь. уже будучи в городе, сонхва слезает с лошади, и ведет ее рядом с собой. - она красивая. - согласен. она очень хорошая, - пак улыбается, протягивая ей кусок яблока, который она сразу же слизывает. - пойдемте на рынок? нам нужно вернуться до заката. - говорит кан, смотря на сонхва с полным доверием. он получает от старшего мужчины кивок, и идет вперед, вместе с корзиной. сонхва ненавидел запах центра франции. здесь реально воняет. сонхва даже рукавом одежды прикрывает нос. в городе этого времени стола невозможная вонь, будто бы кто-то умер, и далеко не один раз. для современного человека, наверное, эта вонь просто невообразимая. улицы, не смотря на то, что это центральный рынок, воняет навозом, дворы воняли человеческими испражнениями, а лестницы, ведущие куда-либо, воняли гнилым деревом, и так же мочой, потому что людям было плевать, куда выливать свои ночные горшки, все это добавлялось вонью от крысиного помета и трупами всяких мелких животных, которые сдохли. кухни - салом, и грязной посудой, которую не мыли, а просто протирали. грязные вонючие простыни иногда вывешивали на улицы, чтобы они проветрились, но это мало им помогало, потому что эти ткани могли не стирать годами, если вообще хоть когда-то стирали. из каминов, и печей воняло серой и щелочами. есан уже привык к тому, что стабильно раз или два в неделю он нюхает подобное дерьмо, ведь в основном, посылали его за продуктами. до их монастыря не доходила эта ужасная вонь, которая мешалась в один запах, и становилось от этого еще хуже. конечно, в монастыре тоже стоял своеобразный запах, но тут не воняло выпущенными кишками и кровью животных которая уже свернулась, и выглядела отвратительно. лошадь хва сама дышала довольно часто, и пак думал, что да, он ее понимает на счет этой вони. люди, ходящие мимо них, работающие на рынке воняли потом и нестиранной одеждой: их зубы были желтыми, черными, а некоторые настолько стали гнилыми, что просто выпали или обломались. сонхва видел это все, когда они улыбались, и от этого становились еще отвратительнее. когда они говорили вблизи, то сонхва чувствовал вонь изо рта, у них из желудком пахло луковым соком. у кого были болячки, то они пахли тоже. некоторые сочились гноем. воняли крестьяне, работники рынка, подмастерья. сонхва не привык к подобному. он привык мыться. папа не европеец, и ему тоже было чуждо то, что здесь люди моются три раза - при рождении, при крещении и после смерти. сонхва чувствовал, как от элиты данного города, которые выглядели красиво, воняло грязью, но они пытались перебить все духами, это было куда хуже. еще чуть-чуть, и пака вот-вот стошнит прямо на эту дорожку. никто не привык к тому, что нужно следить за собой. сколько все это будет еще продолжаться? именно так думал сонхва. ему было просто интересно: сколько лет или веков понадобиться людям, чтобы понять, что мыться стоит хотя бы раз в неделю? для них это и так будет уж слишком часто. разумеется, в париже стояла самая большая вонь, ибо париж был самым большим городом франции, к тому же, сейчас они находились на центральном рынке, где вся эта вонь была в три раза перемножена, и было невозможно просто здесь находится. от подобного запаха просто голова кругом шла, а рвотный рефлекс к горлу сам подкатывал. в самом париже было кладбище невинных, куда доставляли трупы людей, на протяжении нескольких сотен лет. дюжинами на тачках трупы всех подряд скидывали в одну яму, и когда только земля начала проседать из-за трупов, а дома падать, потому что они стояли на ямах с трупами, то создали катакомбы, куда и перетащили все трупы, которые смогли достать, и остальных мертвых людей свозили именно туда. люди сами бунтовали, и только после революции и провалки домов под землю смогли добиться этих самых катакомб. - нам нужна свежая рыба... - есан тащит сонхва к ларькам с рыбой. - есан! рыба свежая! иди к нам! - тучный мужчина подзывает омегу. в этом ларьке работала его жена, которая была вроде как беременна уже девятым ребенком. рыба, которая якобы была сегодняшняя и уж слишком свежая, воняла так уже так сильно, что ее запах перекрывал запах трупов. н эта женщина, кажется, была настолько замучена по пятнадцать часов стоять на ногах, будучи беременной, что ей уже ни запах трупов, ни запах рыбы не чуялся. она уже просто привыкла к этому. - но... она не выглядит свежей, - сонхва щурит глаза, а женщина на него болезненно-стеклянный взгляд поднимает, смотря так измученно. но сонхва просто плевать, потому что т а к о е есть просто напросто обычному человеку страшно. дома у них всегда была свежая еда, потому что доставлять несвежую еду в лучшую церковь - грех на душу себе брать. есан поворачивается на сонхва, и смотрит на него расстроено. - мы всегда берем у мистера гренуя рыбу, никогда не подводил нас... - тихо говорит есан. - мисс, она же свежая? - ага... - у женщины, кажется, все рецепторы просто уже отказали, потому что у нее болело и тянуло нутро, перекрывая все остальное. кажется, очередной ребенок уже совсем скоро должен появиться. мужчина - который был хозяином лавки, нервно улыбнулся, ударив достаточно сильно свою жену по спине, дабы та улыбнулась, и начала кивать. - рыба свежая. а вы, собственно кто? неужто муж есана? - хохочет жирный индюк, заставляя подростка смущаться. - нет. я новый святой отец в ла-траппе. не более. из-за инцидентов связанных с убийствами омег в париже, мы с моим братом привязаны к ла-траппу, и, соответственно, я сопровождаю есана на рынок, дабы никаких непредвиденных обстоятельств не случилось. - а... вот оно как. а ты смотри, как мальчонка то раскраснелся! - вы ввели его в неловкое положение, я не думаю, что мы сможем нормально продолжать наш разговор. господь с вами. - за сколько скакуна отдашь? - за десять таких жизней, - и указывает пальцем на крестьянского ребенка, который бегал по грязным лужам грязи, мочи и крови. - она не стоит ничего, что есть на этом рынке. она стоит как десять таких рынков. она выращена и выведена в швейцарии, так что только там ей и смогут назначить достойную цену, увы. - сонхва старается как можно добрее улыбнуться, ведь... он святой отец. в данный момент, он уже себе грубость позволил, чем внимание есана привлек, заставив того брови свести, и недоверчиво, с некой опаской на пака смотреть. а сонхва сказал лишь правду: тут ничего не стоит столько, сколько этот конь. конская шерсть лоснилась на солнце, а копыта выглядели здоровыми. есан уже успел погладить животное. после скакуна не было неприятных осадкой на руке, как от кляч которые ходили по рынку. он был чистым, красивым, приятным. он был похож на своего хозяина. такой же статный, серьезный, имеющий выдержку. а жар с щек есана никак не спадает. слова о том, что сонхва похож на его мужа так смутили мальчонку, просто до ужаса. есан никогда не думал ни о ком в подобном ключе. он в целом не думал о любви. ведь это так странно? есан то особой любви нигде и никогда не ощущал. да, он любит своих братьев, своего папу, который его вырастил, своего друга сана. он любит всех. но та ли эта любовь на самом деле, которую испытывает альфа к омеге? есан не знает. из своих мыслей его вновь сонхва вырывает. - что у нас дальше по пути? куда? - а... да нам нужно за овощами в конец площади. там у тетушки самые свежие! - такие же свежие, как и эта рыба? кан неловко улыбается и жмет плечами. - здесь меня никогда не обманывали, так что я более чем ручаюсь за данную рыбу. да, пахнет она не очень, но зато если ее приготовить, она будет очень вкусной, я вам обещаю, святой отец! - улыбается кан, челку свою поправляя, и поднимая голову вверх, смотря на пака. а тот даже и бровью не повел. как был с серьезным выражением лица, так и остался. - как знаешь. ты слишком добрый, есан, и иногда это... овощи и правда были свежими. вокруг них не было мух, они пахли хорошо. а женщина, которая была по тем меркам совсем уж в преклонном возрасте, мило есану и сонхва улыбалась, и заботливо в корзинку накладывала овощей. она уже давно помнила и знала, что покупают омеги из ла-траппа, в каких количествах и когда. и она максимально старалась выбрать одни из лучших плодов со своего собственного огорода. помнит сонхва, когда-то у них тоже при "доме", так сказать, был личный сад с фруктами и овощами. папа за всем этим ухаживал. да на папе все держалось, честно говоря, но все лавры всегда уходили отцу. ведь он был главным в семье. и сонхва это максимально не нравилось. они с юнхо постоянно хвалили папу за его труды, старания. за все. потому что если не они - то никто другой не скажет, какой же этот омега сильный, какой же он молодец, каких же хороших сыновей он вырастил. ведь все уходило на отца, который палец об палец не ударил, и лишь на крупных мероприятиях давал детям о себе знать. он любил юнхо больше, чем сонхва. потому что с юнхо он проводил больше времени. или любил сонхва больше. вообще неважно, потому что для сонхва центром мира после смерти папы стал юнхо. сонхва всю свою заботу отдавал брату, старался от всех некрасивых моментов жизни укрыть, впитывая их в себя. - детоубийца! она убила ребенка! - кричат люди, и пак вздрагивает. он взгляд переводит на площадь другой части рынка, глазами ища хоть какие-то намеки на убийство. толпа столпилась возле той самой лавки с рыбой. - где она?! где эта женщина?! - все взгляды были направлены на владельца данной лавки, который держал на руках ребенка, плачущего, в крови, с необрезанной пуповиной, который уже извалялся в отходах. женщину настигают почти сразу. потому что она, больная, хромая, так еще и после уж слишком быстрых родов попыталась сбежать. она плакала, потому что думала, что этот ублюдок, как и все остальные, умрут при рождении, потому что она совершенно не берегла свое здоровье будучи беременной: таскала тяжести, работала по тринадцать, а то и восемнадцать часов в день не хуже любого мужчины, ела от силы раз в два дня, какой-то горелый кусок хлеба без мякиша, и пила воду. потому что у их семьи совершенно не было денег. но этот ребенок решил бороться за жизнь, и выжил. свою мать на смерть обрек. есан смотрит со стеклянными глазами на все это. они находятся в метрах ста от всего этого, и кан уж хочет побежать на помощь, но сонхва цепляет его за рукав одежды, качая головой, мысленно говоря тому "нет". - но... но она... святой отец... ее же сейчас... - он смотрит на святого отца через пелену соленой воды, которая скопилась в его глазах. он хочет закричать о том, чтобы ее отпустили, но сил нет. он смотрит то на сонхва, то на мисс гренуй, которую понятно куда ведут. - да, есан, на эшафот ее ведут, она совершила грех. она детоубийца. - констатирует факт сонхва. - мы не сможем ее даже отпеть, понимаешь? мы не занимаемся теми, кто совершает грехи. она попадет в ад. - нет...этого не может быть... - есан. а есан смотрит, как женщину, которой, кажется, наплевать уже на все, ведут на подмостки, а затем заводят на импровизированную сцену. там всегда ждет палач. каждый день, в самом сердце этого рынка кого-то казнят. виновных, неугодных, ведьм и прочее. ведь сжигать это слишком проблематично. отсечь голову - вот что легко. у женщины идут рекой слезы, но, кажется, это просто остатки эмоций в ее теле. она не хочет плакать, но и умирать, скорее всего тоже. ее взгляд такой же стеклянный, нет на лице никаких эмоций. она даже не сопротивляется тому, что хотят сделать. на подставку она сама же свою голову кладет, и начинает богу молиться. чтобы тот ее за все ее грехи простил, хочет криком молить бога, но смысла нет. сейчас ее жизнь зависит от этого палача, и он точно не пощадит ее. тучный мужчина м мешком на голове поднимает свой ржавый топор, который был уж очень большим, над головой худенькой пока что еще живой омеги замахивается, и... все. ее голова скатывается куда-то на землю, вызывая вздох у прохожих и рабочих, кто-то даже плюнул рядом с ней. а тело ослабло, упало. уже неважно, куда его увезут. лишь известно одно: его точно не будут хоронить. потому что денег нет, да и таких как она не хоронят на общем кладбище. есан рукой прикрывает рот, начиная плакать. он максимально был всегда чувствительным к подобному. ему просто страшно осознавать, что вот так вот просто можно взять, и лишить жизни человека. - храни ее бог... - тихо говорит пак, перекрестившись. - есан, идем? - она... мертва... - она мертва, есан. идем. сегодня впервые, за свою совсем недолгую жизнь, есан впервые увидел, как кого-то лишили жизни, отрубив голову. он видел как люди умирали от болезней, старости. он знал, что существует казнь, но не верил, почему-то. сегодня он увидел. сегодня у есана будет бессонная ночь, которая будет наполнена кошмарами.