confession.

для юнхо эта ночь была беспокойной. впервые мужчина слишком беспокоился о том, чего и быть не может. он переживал об мертвом отце. его душа не успокоилась. как же смешно. из отец был до сонхва главным святым отцом в женеве. и он не особо любил уезжать из любимого поместья, но такова у них жизнь была. их отец был даже на чтениях о влиянии католицизма в ершалаиме, только смысл чтецу и осветителю быть на научной конференции, где большая часть людей отрицает веру в бога - слишком странно и необычно. юнхо, под гнетом луны, которая пряталась за тучами, под ненавистными громкими звуками доносящихся от дебошир снизу пытался вникнуть в книги, которые здесь были представлены как мини-библиотека для читающих. эта небольшая гостиница была довольно странной. находилась она не в центре, и даже не в богатых районах этой страны. но пять комнат, которые были представлены на втором этаже данного заведения были богаты некоторым убранством. книгами, мебелью, освещением. было куча свечей на ночь, и отделки картин золотом. один вопрос был у младшего брата на устах: для кого все это делается? здесь пьют мужики после работы, работают омеги в развратных нарядах. из даже попросили подождать подольше, потому что протирали пыль в комнате. здесь явно никто за три золотых на ночь не снимает комнату. кому нужно приводить сюда своих любовников и любовниц, или оставаться на ночь. если кто-то хотел бы так сделать, то значит у них есть деньги, они бы могли остановиться на центральной улице, и снять в доме с позолотой не небольшую комнатушку, а целую квартирку. у него и у его брата тоже есть деньги. и юнхо непонятно, что двигало его братом, когда они снимали комнатушку в этом забытом богом месте. юнхо перелистывал страницу за страницей книги, которая здесь, кажется, не первое десятилетие лежит. слишком смелые произведения для нынешнего общества, где все каждое воскресенье посещают целыми семьями церковь, оставляя там приличные деньги для пожертвований, лишь бы замолить свои грешки. люди такие смешные. те, у кого есть деньги - стараются ими же подкупить бога, чтобы тот закрыл глаза на грязные проделки тех. и неважно, что бог их может не простить, ведь всегда найдутся взяточники. какими бы святые отцы, или монахи, у которых в церквях или монастырных церквушках молятся не принимали бы обет честности о помощи другим - все равно берут деньги, которые они заберут себе, и лишь половину отправят в казну братства, церкви и прочее. а людишки, у которых даже распятия на груди нет верят им. верят, что их бог простил за все. за все, что они делали. и неважно: растлевали они детей, или воровали у старухи последние золотые монеты. люди просто приходят в церковь со стоном: "святой отец, я согрешил" - и молятся. молятся на коленях перед огромным распятым иисусом, который на них смотрит, а потом дают старшему деньги. и все. они прощены. все уже издавна знают, что решают все деньги. деньги, да и только. ничего другого. их с сонхва отец был точно таким же. он любил брать взятки, он любил нарушать божье слово. а любил папу только из-за его красоты. у них в семье только папа любил своих двоих сыновей, ведь дети не виноваты, что их отец такое чудовище. зато своих двух альф он воспитал как настоящих мужчин. он так думал.они уважали старых, младых, не нарушали слово обещанное господу богу помогать людям, они были подражанием для юных ребят из церковных школ. - юнхо? почему ты не спишь? - недовольно произносит сонхва, протирая глаза, и устало зачесывая челку назад, смотря на своего брата. юнхо всегда знал, что сонхва папа любил больше. если даже он не показывал, и он говорил, что любит своих сыновей одинаково, то его взгляд был юнхо понятен. папа гордился сонхва больше, чем кем-либо. поэтому сонхва стал великим женевским святым отцом после родного отца, и почти вся швейцария его знала, и до франции доходило, что в семье пак из двух сыновей старший унаследует дело отца. а юнхо... юнхо всего-лишь аколит. помощник. и даже в их сонхва деле, он был посредником. он был морально слабее сонхва. потому что в детстве сонхва получал за двоих. и юнхо было стыдно. но старший брат, не смотря на холодное выражение лица, любил юнхо. не смотря на все косяки младшего, пак старший постоянно хвалил юнхо. ведь этот ребенок все еще только учился. только с возрастом это ушло. старший брат стал совсем каменным, не выражал эмоций. после того, как они съехали от отца с папой, перестал интересоваться их жизнью. ведь они взрослые мужчины, которые должны были заботиться о себе, и о грешниках, которые приходили отмаливать свои грешки. - я? да... не спиться. - почему? - глупый вопрос, сонхва. меня гложет то, что наш отец... так выпрыгнул из окна. - прикусывает губу юнхо. не то чтобы он переживал из-за отца. почему им сказали, что он сделал это из-за папы. ведь каким бы идеальным их семейство не казалось со стороны, но с обоих сторон родителей не было любви. - почему нам сказали, что он обезумел на почве того, что умер папа? - не у меня это стоит спрашивать, юнхо. монахи из того монастыря последний раз нас видели тогда, когда мы только родились. и когда приезжали в четыре года вместе с нашим папой. они все еще считают нас детьми, которые не знают жизни. ты же знаешь... папа не любил отца. отец не любил папу. отец не был святым, как его показывали священнослужители. мы это знаем. ты знаешь, ч т о он делал с монахами. папа это знал. отец не хотел позора. вот и сдох, как последняя скотина. - пак немного замолкает, - прости меня, боже, за такие слова. но это правда. все мы не святые, кроме нашего папы. как бы он его не ненавидел, но нам он старался говорить лишь хорошее. но ты же помнишь что случилось на твое пятнадцатилетие? - помню. это забыть нельзя. - и я о том же. бог даст тебе спокойный сон, юнхо. - сонхва косится на книгу в руках младшего брата, - не читай богохульские книги. - он задумает свечу на одной из общих тумб, накрываясь пуховым одеялом. - спокойной ночи, младший братец. - да сбережет твой сон иисус, сонхва... - тихо, почти шепотом проговорил младший, откладывая книгу, и отворачиваясь к сонхва спиной, закрывает глаза в надежде на то, что сможет уснуть.

***

- юнхо, просыпайся. - сонхва стягивает с брата одеяло. в полудреме юнхо слышит, как тарелка с ложкой издают лязг, это заставляет его открыть глаза. - ты проспал завтрак, прости, мне пришлось поесть без тебя. я принес тебе сюда. блины немного остыли, но я думаю, это ничего страшного. я пока соберу остаток вещей и лошадей запрягу. жду тебя на выходе через двадцать минут. сдай комнату. - он оставляет ключ на тумбочке рядом с подсвечником, и надев на себя обратно плащ, выходит из комнаты, оставляя брата одного. почему сонхва добр только с ним так? он любил папу, но не подарил ему ни улыбки. а юнхо... о юнхо он заботился как о своем ребенке, как о своем сыне. даже сейчас. юнхо уже двадцать шесть, сонхва двадцать восемь, но пак все равно принесет юнхо завтрак, если тот решит поспать чуть дольше обычного. сонхва совсем не злой, он просто... не осознает того, чего делает. бог ведь видит все, что он творит, и это очень расстраивает юнхо. сонхва хороший. в женеве люди любили его. а сонхва любил свою работу.

***

юнхо не хотел заставлять ждать своего брата, посему, позавтракав как можно быстрее холодными блинами, а если быть точнее, то просто напросто запихнув их в себя, запив все холодным молоком, он одевается, отправляясь в низ, перед этим заправляя кровать, и закрывая комнату. с утра здесь атмосфера не такая, как была вчера вечером. сейчас здесь спокойно, нет посетителей, только лишь работники; те, кто здесь отвечает за уборку, убирают вчерашние места, где были драки, отмывают кровь тех самых пьянчуг, которые дебоширили ночью, отмывали то, что выблевали люди, и в целом приводили в порядок все. вчерашнего официанта юнхо не увидел. да и плевать. он бармену сдает ключи от комнаты, просто только позади него висит доска с небольшим количеством ключей, благодарит за гостеприимство, и выходит на улицу, где его уже запряженная лошадь, вместе с лошадью брата, и сам сонхва ждут его. - ты готов ехать? - я могу сказать "нет"? - нет, конечно, юнхо. - тогда готов. младший брат седлает лошадь, поглаживая ее по шее, и выдвигается в дорогу за сонхва. ехать им в порядке пяти часов, поэтому, юнхо готовится размышлять о своем бытие, и о чем угодно, только не о том, что шепчут ему в голове голоса. сонхва едет впереди. он не хочет ни говорить, ни что либо обсуждать. ему просто не нравится говорить попусту. мужчина предпочитает молчать, и думать о своем. пак старший никогда не делился ни с кем о том, что творится у него в голове, даже с родным братом. зачем юнхо беспокоится о сонхва? ведь пак обещал папе, что юнхо будет до последнего ни в чем не нуждаться, и сонхва будет оберегать его. их сбережет бог. так сказал отец, когда парни собирались сразу же после совершеннолетия юнхо отъезжать на службу в женеву. изредка пак оглядывался: не уснул ли юнхо от укачки на лошади? не отстал ли юнхо от него? ничего ли из сумок с вещами у них не потерялось? сонхва был отличным братом, все так говорили. все, кто приходил на службу, кто был вместе с ними в церквушке в женеве. ведь все были уверены, что какой отец - такие и сыновья. но никто не брал в счет их папу, который и заложил фундамент в сонхва любви к брату, а в юнхо любовь к сонхва. ведь это просто омега. ведь все влияние на альф оказывает отец, и никто более. ведь альфа - главарь семьи, а омега это просто тот член семьи, который рожает, и дает основные понятия жизни, ни на что не влияя. только вот отец почти в жизни сонхва не принимал участия. он пытался, очень криво, но чему-то научить юнхо, проводить с ним больше времени, или типа того, гулял с ним, но это было настолько редко, что казалось для младшего праздником. наверное поэтому он так сильно и переживает по поводу смерти отца. сонхва этого не понять. ему плевать на этого мужчину, которого он называет отцом. и если бы не он, он бы остался на недельку-другую, чтобы поскорбеть по папе. но не вышло. в глубине души, наверное, сонхва изливает богу душу, громко плачет о том, что тот, кого он любил в этой жизни больше всех, ушел от старости в мир иной. а он даже попрощаться не успел с папой. это так печально и грустно осознавать, что просто противно. папа болел, и все это знали. в первую очередь, об этом знал отец. но ни единого слова в письме об этом не упомянул. если бы сонхва знал, если бы знал юнхо... они бы куда чаще ездили к родителям, ведь под старость лет, они осели в одной из церквушек швейцарии. сыновья бы проведали папу куда чаще. и о смерти бы его были осведомлены быстрее. но когда пришло известие о похоронах одного из родителей... первым рухнул мир из под ног старшего сына. он ведь первым прочитал письмо. он несколько минут просто пялил в стену, а затем перекрестился, и направился в сад, по пути думая, как же рассказать юнхо о том, что же случилось. они не успели попрощаться со своим папой. на могиле по их приезду земля все еще была свежей, но тело было под ней. и сонхва просто не смог бы увидеть больше прекрасного и доброго лица своего папы. как и юнхо. родителя больше нет, и скорее всего, сонхва считает, что это именно отец извел его до такой степени, что болезнь прогрессировала, ведь их папе было всего пятьдесят пять лет, а он умер. ведь медицина не стоит на месте, ведь за него столько людей молилось. это все отец, и это факт. - сколько нам еще ехать? - юнхо нагоняет сонхва, их лошади ровняются. солнце уже на пике. они едут без плащей, потому что в черном и так очень жарко, а плотные кожаные плащи с небольшим мехом только усугубляют ситуацию. - думаю, в порядке двух часов. - сонхва тормозит лошадь, и достает из кармана карту, на котором отмечены в с е монастыри. - полтора. вперед, юнхо, я хочу добраться туда до вечера. меня утомляет дорога.

***

сан бежит по коридорам, приподнимая свое платье. он бежит радостный, сломя голову, чуть не сбивая старших братьев по пути к младшему. - простите! - кричит им в след чхве, и вытирая испарину со лба, которая образовалась из-за быстрого бега, поднимается на третий этаж и бежит в самую последнюю комнату по правому коридору. - есан! есан! - кричит сан, очень громко стучась в дверь к своему младшему другу, - ну же, богомолец, проснись и пой! ты уже достал господа своими частыми молитвами! - смеется сан, и наваливается всем телом на дверь, но как только есан бесшумно открывает ему дверь, так тот почти падает на пол. сан с недовольным взглядом есана сталкивается. тот выглядывает за дверь, и внимательно смотрит: не идет ли к ним никто из старших, и закрывает дверь за взбалмошным саном. у есана в комнате совсем темно, шторы он закрыл, так как солнце слепит, у иконы стоит свеча, все еще горит. он, видимо, молился, но в комнату начал ломиться чхве, поэтому, есану пришлось прервать свое занятие, и открыть другу дверь. - что-то слишком срочное? зачем ты мне помешал, сан? мы бы увиделись через три часа на ужине, и ты бы мне все рассказал... - тихо спрашивает у него есан, присаживаясь на свою твердую кровать. - да тут такие новости, что молчать просто нельзя! есан! это бы не подождало бы до ужина! - да говори уже. - выдыхает кан. - ты же знаешь, как ситуация на куске швейцарии и во франции... ну... с... монахами. прости господи, земля им пухом, надеюсь на том свете им хорошо. - конечно. кто же не знает о таком. - ну и-и-и-и? - и что? - ты такой тугодум, есан! святые отцы! у нас будет минимум на пол года два святых отца! - смеется сан, падая на кровать младшего. сан сталкивается с озадаченным взглядом есана, - что не так, богомолец мой? - и что? - в смысле и что? - сан возмущен. да как так. - это м о л о д ы е святые отцы из женевы. есан. мы омеги. ты понимаешь, к чему я клоню? у есана становятся глаза каждый по золотой монете размером, он затыкает уши, и сразу же краснеет. - бог накажет тебя, сан, за такие мысли! так еще и рядом с иконой! фу! ужасно, ужасно, ужасно... - кан хнычет, и это заставляет сана еще сильнее рассмеяться. - есан, ты здесь родился и рос. а даже если нет, ты здесь почти с самого рождения. тебе уже шестнадцать, и ты, естественно, не знаешь, каково это получать внимание не от старшего омеги монаха, который на порку тебя за ошибку в молитве ведет, это альфа. я всего год здесь, есан, по прихоти отца. я то знаю, каково это гулять с такими, как они. я не от великой любви к богу здесь. а сейчас у нас идут серийные убийства таких как мы. и я не могу уехать домой, ты понимаешь? а эти мужчины... - чхве воодушевленно выдыхает, вновь падая на кровать, и прижимая к своей груди до ужаса неудобную подушку, на которой спит есан. а сам кан корчится. как о таком можно думать? как можно думать о святом отце, который буквально показывает дорогу к богу, молиться и помогает просить прощения у бога в таком ключе..? это же ужасно. это ужасно, и за такие мысли сана не только должны выпороть, но и изгнать из монастыря. есан никогда о таком не думал. и что, что он вырос в этом монастыре? это же не делает его ужасным. наоборот ведь... - святые отцы не посмотрят на такого как ты, сан. - а на кого? на тебя что-ли? - смеется сан. - а на меня и подавно. ужас. им не до нас. мы дети. представим, господи, боже, прости меня, за такие разговоры, святые отцы и решат утолить платоническое желание, но... они не станут смотреть не на тебя, не на меня, слава богу. потому что мы дети. у нас есть в монастыре взрослые омеги. но они и на них не будут смотреть,

***

потому что бог все видит. они это знают. бог накажет за богохульство в храме и на территории монастыре... - а на кого, если не на нас, есан? на старого изергиля? который дальше своей вытянутой руки не видит? или же на маркуса, у которого течки не было уже полтора года? он вообще, черт возьми, омега? есан, ты не понимаешь. м ы - золото этого места. но ты не понимаешь. мы с тобой - лучшие. ты просто не осознаешь свою красоту, потому что сидишь постоянно взаперти. даже когда есть возможность выйти банально на рынок за продуктами, то ты сидишь в саду, и читаешь евангелию.

***

есану всего шестнадцать, его родителей никто не знал. мальчишку принесли к вратам монастыря еще будучи грудничком. все, что с ним было, так это пеленка, корзинка, в которой он лежал, и надпись кривым почерком: "я кан есан". кажется, он был тогда только-только новорожденным. изергиль подобрал его, ведь ребенок - это не обуза. монахи выкормили его, вырастили. привили любовь к молитвам. есан был совсем малышом, да и сейчас мышление у него на уровне: "я не взрослый. бог видит. нельзя". ведь ему это с самого детства вбивали его псевдо-родители. изергиля он называет папой, потому что он его вырастил, потому что он давал ему кров, потому что его сын сбежал, и только есан его отрада. именно поэтому есан не ютится в маленькой комнатушке с пятью другими омегами, а живет в своей, достаточно простой и большой для него одного комнате. и все монахи понимали почему. есан - любимец их папы, он ему второй сын. есан правая рука, и, скорее всего, после смерти главного папы станет им сам, потому что только ему изергиль доверяет. сан же, в отличии от кана, приехал в ла-трапп чуть больше чем год назад. это его отец захотел, чтобы сан образумился. заплатил кругленькую сумму, дабы его сына, в достаточно взрослом и осознанном возрасте приняли сюда не по его воле, так еще и поселили здесь с теми, кто сможет дать ему почву для размышлений. сан красивый, с острыми чертами лица, худой, с красивыми мягкими черными волосами. в свои шестнадцать, до того. как его отправили сюда, он пользовался большой популярностью у мужчин старше. все сватались к семье чхве. не к младшему сыну, не к старшему, которому, к слову, давно пора бы выскочить хоть за кого-то замуж, а к сану... а сан был слишком ветреным мальчиком, которому не нужны были деньги мужа, старый муж, и тем более дети от него. он любил гулять с парнями, которые были старше его на год, два, три... сан любил ходить по барам, чтобы за него платили, он любил внимание к себе. просто пока не случилось так, что отец поймал его с запахом другого альфы на себе. папа омега долго рыдал, причитая: "сынок, да как ты мог... просто так... просто лечь под мужчину... вы ведь еще не помолвлены...". вся семья была шокирована. что же скажут люди, узнав, что их средний сын испорченный? отец, сыграв заботливого родителя, лично отвез сына в монастырь. сан плакал, кричал, когда его забирали. он кричал, что станет самым послушным сыном, больше так не будет, лишь бы отец так отвратительно не шутил над ним. но отец не шутил. первую неделю сан рыдал. он не знал ни одной молитвы, не знал. как правильно креститься, ведь для чего ему это было? за него всегда решали родители. даже сейчас. они так отвратительно с ним поступили. сан не ел, он только и делал что плакал. а потом пришло смирение. и есан. они познакомились на обеде в столовой. есан молчал, а сан подсел к нему, и начал активно рассказывать что-то, говорить о том, какие у кана необычные глаза, ведь один был голубым, а другим коричневым. такой красоты, как у есана, сан не видел никогда. - почему ты здесь? - спросил его тогда сан, запихивая постную, невкусную еду себе в рот. лучше уж так, чем просто свалиться и умереть от голода. есан тогда очень удивился. почему он тут? - потому что я здесь живу. мой папа это старший папа монах изергиль, а ла-трапп это мой дом. сан был в шоке. есан так спокойно об этом говорит? - а ты когда-нибудь хотел убежать? давай сделаем это вместе? есан удивился. опять. этот мальчишка только сел рядом с ним, а заставил округлить его глаза уже два раза. - нет. еще раз такое скажешь. и я доложу. нельзя в доме господа такое говорить. он оберегает тебя, а ты поступаешь как антихрист. не будь таким... - сан. - не будь таким, сан. - есан тогда ушел, но сан е отставал. так они и подружились. сану было что рассказать, а есану было что слушать. потому что библию он знал "от" и "до".

***

- мальчики? - изергиль стучится в дверь комнаты есана, открывая ее следом, - спускайтесь. у нас новые гости. - и уходит. у сана глаза начинают гореть. это альфы. наверняка красивые. - есан, пойдем. - только не веди себя так, как... ты делаешь обычно, хорошо? прошу, сан, тебя на порку отправят. - конечно-конечно! пойдем! я хочу увидеть их. они спускаются, монахи уже стоят толпой, и встречают новым гостей. сан проталкивается вперед, потому что, хоть он из-за роста все и видит, но есан то всего сто семьдесят. по сравнению с другими монахами, он был ниже на голову, а то и полторы. есан смотрит на мужчину, у которого был точеный профиль. у которого выбриты виски и затылок. и не сдерживается. он смотрит так долго, как только это возможно. он неимоверно красив. но когда изергиль указывает на есана, и рядом стоящего сана, то мужчина резко, оценивающим взглядом проходится по омеге. он чувствует это. господи, какой же стыд. как же так... нельзя, нельзя, нельзя. - это есан, и его друг сан. есан мой сын, и самый приближенный здесь, он и его друг покажут вам территорию нашего монастыря, а потом отведут вас в крыло, где вы будете жить. есан? есан отмирает. его уши полыхают красным, а щеки вот-вот как бомбы взорвутся. сан хмыкает. это то, что он описывал? это то внимание, которое было п р и я т н о получать сану? есану стыдно. стыдно очень, потому что он не знает, куда себя деть. - ваших лошадей мы отведем в стойла, не переживайте. или вы предпочтете отдохнуть с дороги, а завтра осмотреться? - спрашивает старший, перенимая узду из рук сонхва. - нет, я думаю, мы с братом осмотримся сейчас, а уже потом займемся делами. мы прекрасно отдохнули, и не устали. есан ниже сонхва на полторы головы. есан смотрит в пол, и не смеет поднять взгляда на святого отца. сан же стоит с поднятой головой, улыбаясь. он выпрямил спину, и завел руки за спину. он красив. юнхо и сонхва подмечают это. а еще они подмечают то, что это единственные молодые монахи. остальные здесь либо достаточно преклонного возраста, либо им уже за тридцать пять. - давайте начнем? - спрашивает басистым голосом пак, смотря на кана. - а... да, конечно. пройдемте. сначала мы покажем вам нашу церковь...