Надейся и жди

Вся мудрость человечества заключена в двух словах: надейся и жди. Александр Дюма, Граф Монте-Кристо

Январь. Яркий свет и тени цвета лайма. Гермиона цеплялась за эти мимолетные наблюдения, пытаясь прийти в себя. Неприятная пульсация и резкие уколы стреляющей боли сменяли друг друга в ее голове; ощущения были настолько интенсивными, что она видела звездочки. Едва ли Гермиона могла соображать, когда боль буквально плавила ее мозг. Вспышка лимонно-зеленого цвета и что-то мерзкое потекло в глотку. Сладкое облегчение, боль утихла. – Дженкинс, снова убавьте свет, мы уже близко. Яркий свет едва потускнел. – Гермиона, если вы меня слышите, вы выходите из искусственной магической комы. Был несчастный случай, но сейчас вы в безопасности и находитесь в контролируемой среде, старайтесь сохранять спокойствие, когда будете выходить из нее. Гермиона решила, что ей нравится звучание этого мягкого голоса: он обволакивал словно бархат. Но то, что говорил голос, нравилось ей гораздо меньше. Искусственная магическая кома? Несчастный случай? Значит ли это, что она в больнице Святого Мунго? Конечно, мантии цвета лайма… Цветовая палитра обретала смысл. Девушка попыталась заставить себя снова открыть глаза; они затрепетали под агрессивным светом ламп. Гермиона крепко сжала их, втянула в себя воздух и снова открыла. Мир цветов, света и размытых пятен встретил ее. Рядом стояла фигура. Она не могла разглядеть никаких подробностей кроме того, что это был человек, одетый в лимонно-зеленые одежды. Значит, почти наверняка больница Святого Мунго. – Меня зовут целитель Лукас, – сказала фигура над ней. Гермиона поразилась, как странно было не видеть чьих-то губ, когда они говорили. Она быстро заморгала, пытаясь проморгаться и стереть мутный фильтр с глаз. – Я здесь со своей ученицей, целителем Дженкинс. Мы – колдомедики, назначенные на ваш случай. Гермиона попыталась сглотнуть и поперхнулась на полпути; зелье, которым ее накачали, было единственным, что она пила. Целитель Лукас, уловив это движение, предложила ей воды. Никогда в жизни Гермиона не пробовала ничего более освежающего. – Гермиона, теперь, когда вы в сознании, нам нужно провести первичную диагностику, – мягко, но решительно продолжила целитель Лукас. – Если в какой-то момент вам понадобится перерыв или вы почувствуете себя слишком плохо, чтобы продолжать, просто дайте мне знать. Гермиона пока говорить не могла, поэтому просто кивнула. Колдомедик Лукас создала пергамент из ниоткуда. – Вы знаете ваше полное имя? О, боги. Неужели все настолько плохо, что ее спрашивают, как ее зовут? – Гермиона, – она слегка кашлянула и попробовала опять: – Гермиона Джин Грейнджер. Целитель Лукас сделала пометку. – А какой сейчас год? Гермиона почувствовала, как внутри всколыхнулась волна горячей паники – незнакомое ощущение. Обычно она держала свои нервы под контролем; ее было нелегко вывести из себя. Девушка была во всех отношениях истинной гриффиндоркой. Но прямо сейчас, чувство, что происходит что-то ужасное, не покидало ее. – Сейчас две тысячи первый год. Целитель Лукас сделала еще одну пометку. – А кто Министр магии? – Кингсли Шеклболт. Еще одна пометка. Гермиона больше не могла этого выносить. – Что со мной случилось? – спросила она срывающимся голосом. – Насколько все плохо? Почему вы задаете такие элементарные вопросы? – от живота к груди поползло чувство тревоги. Ее горло сжалось. Внутри все перевернулось. Довольно терпеливо, колдомедик Лукас отложила пергамент в сторону. – Эти диагностические вопросы необходимы для установления исходных данных. – Исходных данных для чего? – спросила Гермиона, уже срывавшись на визг. Ее сердце бешено колотилось. – Любой первогодка мог бы ответить на эти вопросы правильно! Давайте вы перейдете к тому, что важно и расскажете мне, что происходит! Вероятно, со стороны ее просьба могла показаться капризом, но Гермионе казалось, что ее грудная клетка сейчас разорвётся от паники. Целитель Лукас сделала глубокий вдох. – Дышите, – сказала она. Гермиона попробовала, действительно попробовала сделать так, как ей велели. – И хотя любой первогодка может ответить на эти вопросы правильно, вы этого не сделали. Гермиона с трудом выдохнула. – Что? – Вы ответили на них неправильно. Тревога исчезла, ее место заняло что-то холодное и пустое. Ужас. – На какие? – Два из трех, моя дорогая. Но мы были к этому готовы… – Что значит «два из трех»? Какие два неверно отвеченные? – Гермиона даже не узнавала свой собственный голос, такой холодный, такой низкий, такой непохожий на ее собственные интонации. – Я знаю свое имя, – настаивала она. – Мы еще вернемся к этому, – сказала целитель Лукас. – У вас тяжелая черепно-мозговая травма, и потеря памяти – это потенциальный побочный эффект, к которому мы готовились. – Потеря памяти? – ей было тяжело даже выговорить это. – Мы надеемся, что это временно, магический разум – это мощный адаптивный аппарат, который может быть так же и непредсказуемым. Дженкинс уже работает над вашим планом лечения, – колдомедик Дженкинс неуверенно помахала ей со своего места у двери. – Давайте начнем с того, на что вы ответили правильно. Кингсли Шеклболт действительно Министр магии, – начала целительница Лукас, ее голос был очень нежным. – Однако сейчас не две тысячи первый год, а две тысячи седьмой. Желудок Гермионы перевернулся, пустой холод ужаса столкнулся с новой волной горячей тревоги, они были как две стороны одной и той же ужасной монеты, имя которой Страх. Шесть лет? Шесть лет. Это было... это было совершенно невозможно. Голова Гермионы пульсировала, пытаясь вспомнить все, что она когда-либо читала о мозге, психологии, магической коме, травме головы. Обо всем этом. – И хотя вы отчасти правы насчет того, что вас зовут Гермиона Джин Грейнджер, в прошлом году вы начали писать фамилию через дефис… Рев из-за двери прервал безмятежное повествование целителя Лукас, перевернувшей мир Гермионы с ног на голову. – Где, блядь, моя жена? Приглушенные голоса, глухой стук в дверь. Гермиона и Дженкинс подскочили одновременно. – Отвали, Поттер, я не стану ждать… Гарри? Страх Гермионы съежился и сдулся при мысли о том, что Гарри рядом. Все будет хорошо. – Тридцать семь часов, Поттер… Снова приглушенные голоса, какие-то крики издалека. Еще один удар в дверь. – Она моя жена! Дверь распахнулась, Дженкинс вскочила со своего места. Гарри Поттер стоял в дверном проеме, из носа у него текла кровь, руками он держал сопротивляющегося Драко Малфоя, у которого на белоснежной рубашке была кровь, в руках у него была палочка, и, очевидно, он чуть не снес дверь с петель. Еще больше лимонно-зеленых мантий метнулось к двери, хватая блондина, который явно потерял рассудок. – Она, блядь, моя жена! – зарычал Малфой, когда другие целители оттаскивали его. В коридоре он все еще продолжал кричать, пока вспышка красного света не принесла тишину – окатили ступефаем. Гарри застенчиво поглядел на нее, встретившись с Гермионой взглядом; кровь струилась по его лицу. Он даже не потрудился вытереть ее. – Э-э-э… привет, Гермиона, – он взглянул на целителей в палате, словно спрашивая позволения или совета, как поговорить с ней. – Гарри, – произнесла Гермиона очень сдержанно, но девушка сама слышала, как в ее голосе начинают проступать истерические нотки, – почему Драко Малфой только что здесь кричал что-то о своей… жене? – последнее слово далось ей с особым трудом. Зеленые глаза Гарри широко раскрылись. Колдомедик Лукас потерла переносицу, явно недовольная. – Он имел в виду вас, моя дорогая, – сказала она. – Это был другой вопрос, на который вы ответили неверно. Ваше имя – Гермиона Джин Грейнджер-Малфой. Гермиону снова пришлось усыпить. — В следующий раз, когда Гермиона проснулась, она умоляла своих целителей объяснить ей все как положено, ее мозг взрывался от вопросов. Но у колдомедиков не было реальных ответов. Они сидели с ней, вели себя раздражающе спокойно, объясняли ее диагноз, план ухода, ограничения и то, что она может ожидать в ближайшие месяцы. Они изгадили ее Надежду своими «может быть», «возможно» и «потенциально». Они не говорили ни о чем конкретном и не дарили ни капли уверенности, заставляя Гермиону чувствовать, что, когда к ней вернутся воспоминания, если они вернутся, это будет долгий и трудный путь. – Мозг и его магия очень хрупки, – сказала целитель Лукас, в очередной раз пытаясь дать удовлетворительное объяснение. – Я прекрасно знаю об этом, целитель Лукас. Как я уже говорила вам, у меня большой опыт работы с заклинанием забвения и с его обратным собратом, и я не вижу, как это возможно… – Миссис Грейнджер-Малфой… – Не называйте меня так, – огрызнулась Гермиона, внутренне отшатнувшись. – Гермиона, – поправилась целитель Лукас, используя свой самый спокойный и сдержанный тон. – Как я уже сказала, ваша травма была результатом контакта с неизвестным темным артефактом с вашей работы в Министерстве, что делает ваш план лечения совершенно беспрецедентным. Время и терпение – наши лучшие союзники в этом деле. Гермиона фыркнула, недовольство росло: – Если бы я могла поближе взглянуть на мои сканы, возможно, просмотреть несколько книг, чтобы… Целитель Лукас подняла руку, чтобы остановить ее, они говорили об этом по крайней мере дважды за последние два часа. – Гермиона, вы – пациентка, а не опекун. Я ценю ваши интеллект и упорство, но я должна попросить вас прислушаться к профессиональному мнению тех, кто пытается вам помочь. Гермиона сжала губы, подавляя возражение. Она понимала, что ничего не выторгует. – Отдохните пока, – приказала целитель Лукас, внезапно вставая. – Посмотрим, не всплывут ли какие-нибудь воспоминания, и начнем планировать вашу выписку. Адреналин, практически парализовавший работу ее мозга, схлынул, и Гермиона уснула. Когда девушка снова пришла в себя, Джинни сидела у ее кровати. – Хей, – прошептала рыжая. – Как ты? Слабая, уставшая, очень, очень растерянна – выражение лица Гермионы сказало достаточно. Джинни подвинулась ближе к краю кровати, стул заскрежетал по ламинированному полу. Осторожно и достаточно медленно, чтобы Гермиона могла отстраниться, если бы захотела, Джинни протянула руку и взяла ее в свою. – Я говорила с твоим целителем совсем недавно, они собираются выписать тебя сегодня днем, – сказала Джинни тихим голосом. – Если не считать того, что ты не помнишь шесть лет, она говорит, что физически у тебя все хорошо. У меня в сумке целый пакет информации для тебя, – она вытащила папку, там, вероятно, был ее план лечения, а также целая стопка «Ежедневных пророков». Гермиона зажмурилась, осмысливая всю новую информацию, полученную за последние сутки, пока она находилась в сознании. Снова открыв глаза, девушка внимательно посмотрела на подругу. Джинни не сильно отличалась от себя той, что помнила Гермиона, образца две тысячи первого года, но держалась она по-другому. Ее плечи, в ее осанке чувствовалась едва уловимая властность, и как будто какие-то напряжение и усталость окружали ее подругу. Ее лицо выглядело почти так же, как и в последний раз, когда Гермиона видела ее в две тысячи первом, если не считать темных кругов под глазами. – Джинни, ты выглядишь… – начала Гермиона, не зная, как продолжить. – Измученной. Я выгляжу измученной, – добавила Джинни с натянутым смехом. – У меня двое детей возрастом до трех лет и лучшая подруга в больнице. Кажется, я не спала уже целую вечность. – Она сжала руку Гермионы. – Я так волновалась за тебя. Гермиона уставилась на нее, ее мир на мгновение закружился, цепляясь за слова Джинни. – Дети? – спросила она. Глаза Джинни расширились, она крепче сжала руку Гермионы. – Ах да, мне очень жаль. Не беспокойся об этом сейчас, мы должны медленно вводить информацию. Постарайся не волноваться, – улыбнулась Джинни по-доброму, но настороженно. – У тебя есть дети, – повторила Гермиона. – И я не помню. Подожди... – в голове Гермионы снова что-то дернулось. – Чьи они? Они Гарри? Твои дети, я имею в виду? Джинни снова рассмеялась, и это был искренний звенящий звук. – Да, это дети от Гарри. Мы поженились в январе две тысячи третьего года, наша годовщина была на прошлой неделе. Ты была моей подружкой невесты. Печаль внезапно накрыла Гермиону, сердце сжалось от воспоминаний, которых она не помнила. – Женат, дети, – Гермиона почувствовала, что задыхается. – Так много нужно принять, Джинни. – Я знаю, – сказала Джинни и поморщилась. – Ну, вообще-то, я не знаю, что ты чувствуешь. Но я здесь ради тебя. Я пришла, потому что мы с ребятами подумали, что будет лучше, если я сама расскажу тебе основные факты до выписки. Есть некоторая базовая информация о твоей жизни, которую ты должна узнать до того… – До того, как мне придется жить с этим? Джинни сжала губы, обдумывая свои слова. – В каком-то смысле – да. – Пожалуйста, скажи мне, что история с Грейнджер-Малфой была тщательно продуманной шуткой, – сказала Гермиона напряженным голосом. – Целитель Лукас сказала мне, что ты спрашивала про Рона, – сказала Джинни, меняя тему. У Гермионы свело живот. Она спрашивала. Бессмысленно – предполагала она, учитывая контекстные подсказки. – Мы не думали, что будет разумно, если Рон навестит тебя; он думает так же. Рон шлет наилучшие пожелания, он тоже переживал, как и все мы. – Но я больше не его... мы больше не вместе? – эти слова имели кислый привкус во рту, с оттенком желчи. Лицо Джинни вытянулось. – Целитель Лукас также сказала, что твои последние воспоминания относятся к апрелю две тысячи первого года? – осторожно спросила Джинни. – На самом деле ты не отвечаешь ни на один из моих вопросов, Джинни, – Гермиона не могла точно сказать, была ли она больше раздражена или встревожена. – Ты и Рон, – начала Джинни. – Вы рассталась в конце две тысячи первого, и это было правильное решение, Гермиона. Теперь вы оба так думаете. – Прости меня за то, что у меня нет такой же системы отсчета, как у тебя, – огрызнулась Гермиона, раздражение взяло верх. – Это действительно было к лучшему, теперь вы оба гораздо счастливее, – настаивала рыжая. Гермиона изо всех сил старалась сдерживать слезы, скопившиеся на ее нижних веках. – И нет, история с Грейнджер-Малфой – это не шутка, – продолжила Джинни. – Вы с хорьком просто до тошноты сладкая парочка, и не смей говорить ему, что я это сказала. – То, что ты называешь моего предполагаемого мужа хорьком, совсем не внушает доверие, Джин. Кроме того, у меня нет никакого интереса рассказывать Малфою что-либо вообще. – Насчет этого, – начала Джинни, принимая оборонительную позу. – Мы с Гарри будем очень рады, если ты решишь пожить на Площади Гриммо с нами и детьми, но там будет слишком много раздражителей, нас – трое взрослых, плюс малыш и новорожденный... И, ну, в общем, твой муж и целители считают, что тебе лучше быть рядом со знакомыми вещами и людьми, так что… – Ты действительно предлагаешь мне жить с Малфоем? – Гермиона чуть не вскрикнула. – Ты уже живешь с ним, – уклончиво ответила Джинни. – Я… вот дерьмо. Ты же не серьезно, Джинни. Мы говорим о Малфое. Он мог бы проклясть меня или вырезать еще больше оскорблений, – Гермиона замолчала, подняв левую руку для наглядности, но обнаружила, что знакомая надпись «грязнокровка» нарочито отсутствует. Лицо Джинни смягчилось, часть ее напряженного беспокойства растаяла. – Поверь мне, Гермиона, из всех, кого ты знаешь, включая меня и Гарри, Драко Малфой менее всего способен причинить тебе какой-либо вред. Гермиона уставилась на свою девственно чистую руку. Она потратила два года, пытаясь стереть ненавистные слова, оставленные Беллатрикс Лестрейндж, и только сейчас смирилась с тем фактом, что вряд ли их когда-нибудь можно будет исцелить или удалить. Джинни сжала ее руку. – Он изобрел зелье, чтобы удалить его, – сказала Джинни, кивнув на обнаженную руку Гермионы. – Малфой подарил его тебе на Рождество, перед тем, как вы начали встречаться. Невероятно. Это было просто невероятно. Все это. Когда Гермиону выписывали, пришел Гарри и слово в слово повторил то, что рекомендовала Джинни, – чтобы Гермиона жила в своей квартире, которую делила с Драко Малфоем, и девушка неохотно согласилась. Поскольку Гермиона умела прислушиваться к логике, она умела принимать рекомендации своих ближайших друзей и медиков-профессионалов, как бы ей это ни не нравилось. Она доверяла Гарри. Она доверяла Джинни. И этого должно быть достаточно, даже если она не доверяет Малфою. — Гермиона была как в тумане, когда Гарри открыл дверь в квартиру, которую, как он утверждал, она делила с Малфоем. Малфой. Он тоже был там – осторожно вышагивал немного позади них, похожий на тихий призрак. Совсем не похожий на ту бешеную версию себя, которую она видела в Святого Мунго, но все равно такой же беспокойный. Гермиона отвлеклась, наблюдая, как охранные заклинания пропустили ее без проблем: ощущение легкого покалывания знакомой магии по коже. Часть ее надеялась, что они отвергнут ее, не позволят войти, потому что это означало бы, что они не были настроены на нее, что у нее не было причин быть там. Гарри уже прошел мимо нее. Малфой плелся где-то позади. – Ты можешь пройти через охранные заклинания здесь? - спросила она Гарри, пытаясь уцепиться за практичные, разумные, логичные вещи, которые она могла понять. – Малфою надоедает постоянно отвечать на звонки, открывая дверь, пока ты работаешь, а я часто навещаю вас, так что... – он замолчал. – Как доверчиво с его стороны, – задумчиво произнесла Гермиона, пытаясь представить себе мир, в котором Драко Малфой охотно предоставил Гарри Поттеру свободный доступ в свой дом. Если только на самом деле это не была квартира Драко Малфоя, а какая-то странная, тщательно продуманная уловка. Гермиона попыталась отогнать эту навязчивую мысль; это было нелогично, как бы проще это ни казалось. Гермиона видела свои медицинские записи, читала подшивки «Ежедневного пророка» за несколько недель, которые принесла ей Джинни, слишком много нужно было скоординировать для простой хитрости. Если только не… Нет. Все сомнения в том, что эта квартира принадлежит Драко Малфою, исчезли, когда дверь распахнулась. Это было небольшое пространство, на самом деле довольно тесное, и, конечно же, намного меньше, чем любое место, в котором, по ее представлению, мог бы жить Малфой. Но гостиная, в которую вошла Гермиона, была украшена, как гребанная гостиная Слизерина, и это добило ее. – Зеленый бархатный диван? – раздраженно спросила она, буквально крича. Подумать только! – Серьезно? Она повернулась к Малфою впервые с тех пор, как ее выпустили из больницы Святого Мунго. Сначала он выглядел испуганным, но беспокойство, буквально высеченное на его лице, сменилось замешательством, затем он разразился громким смехом. Гермиона резко обернулась. Гарри тоже чуть не согнулся пополам от смеха. И Гермиона оказалась между своим лучшим другом и его злейшим врагом, которые, очевидно, смеялись над шуткой, понятной только им двоим. Девушка обернулась еще несколько раз, раздираемая вопросом, кто из этих двоих невыносимых болванов больше всего заслуживает ее гнева. Она сосредоточилась на Малфое, который, как она поняла, никогда не смеялся так, как сейчас, с такой нескрываемой радостью. В уголках его глаз появились морщинки; он смеялся, обнажив белые, идеально ровные зубы, в левом углу рта у него была ямочка. Гермиона уперла руки в бока – это было совсем неподходящее время, чтобы кто-то смеялся над ней, будь то лучший друг или предполагаемый муж. – Ну? – спросила она, ожидая объяснений. Малфой посерьезнел, выпрямился, хотя черты лица все еще были искажены от смеха. Что-то еще на его лице смягчилось, Гермиона показалось, что она видит такое впервые, и он встретился с ней взглядом. На мгновение девушке показалось, что она попала в водоворот. – Я даже не могу начать объяснять, каким кошмаром были последние три дня, Гермиона, – начал он. Гермиона вздрогнула при звуке своего имени, произнесенного его голосом. Она была Грейнджер. Он был Малфоем. – Но это… Мерлин, это дает мне надежду. Хотя историю этого дивана мы определенно отложим на попозже. – Могу я присутствовать при этом? – спросил Гарри, вытирая слезы с уголков глаз, даже не потрудившись подавить смешок. – Пожалуйста, могу я присутствовать? И Джинни тоже? Мы могли бы разослать приглашения, я уверен, что Невилл тоже захочет присутствовать при этом. Черт возьми, пошлите приглашения своей пятничной банде, и мы сможем организовать целую тусовку! – Отвали, Поттер, – сказал Малфой, и почему-то сейчас это показалось ей самым приятным оскорблением, которое Гермиона когда-либо слышала от него. Девушка продолжала стоять, уперев руки в бока, все еще надеясь, что кто-нибудь из них наконец объяснит. Когда ни тот, ни другой этого не сделали, она, пыхтя, прошла мимо Гарри в гостиную своего предполагаемого дома. Но куда бы она ни посмотрела, Гермиона везде видела Малфоя. В маленькой гостиной был втиснут огромный обитый зеленым бархатом диван, не один, а целых два журнальных столика, вклинившихся бок о бок, пара дополнительных торцевых столиков, уютное кожаное кресло, и еще одно, гораздо менее удобное кожаное кресло с откидной спинкой, и все это в черных, зеленых или серебристых тонах. Честно говоря, от всего этого немного подташнивало. Единственное от нее в этом переполненном пространстве – были сотни книг, сложенных на каждой горизонтальной поверхности в дополнение к переполненным встроенным книжным шкафам, выстроившимся вдоль всей стены. – Мы, – и она съежилась от местоимения во множественном числе, – переезжаем, делаем ремонт или что-то в этом роде? Гарри чуть не поперхнулся, и Малфой бросил на него мрачный взгляд. – Прости, – извинился Гарри. – Я действительно не знаю, смеяться или плакать. Кажется, смех помогает мне справляться с проблемами. У Гермионы не было сил даже почувствовать раздражение от того факта, что ее вопрос остался без ответа. Ее больше беспокоил взгляд полный заботы, промелькнувший на лице мужа. Малфой закончил с раздражением пялится на Гарри и посмотрел на нее; его лицо сразу потеплело. Он пожал плечами: – У нас много книг, и для них не хватает места. – А вся эта мебель? – спросила она. – У нас ее тоже много, – дальше он не стал распространяться. Все трое стояли в неловком молчании. Гермиона продолжала осматривать пространство вокруг себя, заглядывая в соседнюю кухню. Малфой стоял очень тихо, наблюдая за ней, как за пугливым существом, которое может убежать в любой момент. А Гарри начал нервно приглаживать рукой свои растрепанные волосы. Он первый нарушил напряженное молчание: – Я должен идти, – сказал Поттер. – Джинни скоро ждет меня. Гермиона повернулась к нему, чувствуя, как ее глаза расширяются. Он оставит ее наедине с Малфоем? Конечно, она знала, что так и будет. Но это казалось слишком скоро. Не обращая внимания на выражение ужаса на ее лице, Гарри шагнул вперед и обнял ее. – С тобой все будет хорошо, Миона, – прошептал он, прежде чем отпустить ее. – Свяжись с нами через камин, если тебе что-нибудь понадобится, – сказал Гарри, поворачиваясь к Малфою. Мальчики… нет, мужчины кивнули друг другу, затем ее лучший друг взял с каминной полки горсть Летучего пороха и исчез в зеленой вспышке. Тишина вновь окутала комнату, пока Малфой не выдохнул. – Хочешь устрою экскурсию? – спросил он. — Экскурсия прошла в неловкой и нервирующей обстановке. Гермиона не знала, как вести себя с Малфоем, чтобы не проявить даже тонко завуалированную враждебность. Но ее муж вел себя дружелюбно, почти боялся ее, все время предоставляя ей достаточно места во время осмотра кухни; он показывал ей, где находятся некоторые вещи, даже прежде чем она даже успевала спросить о них. Он показывал, где находится полка с ее любимой маркой чая, где хранились ее тайные запасы сладостей и где лежали его любимые конфеты, которые, как ей было сказано, ей запрещено есть. Это прозвучало почти как шутка, в уголках его глаз появились морщинки от счастья из-за какого-то воспоминания, которое она уже не могла разделить. – А это баночка с вкусняшками для Крукса, – сказал Драко, указывая на маленькую баночку на полке. – Крукшенкс? – спросила она, и это были первые слова, которые девушка произнесла с тех пор, как Гарри ушел. На мгновение у нее перехватило дыхание. Ее кот был еще жив. Конечно, он будет старым, но Гермиона просто предположила, поскольку никто не упоминал о нем, что он, должно быть, умер за шесть лет, которые стерлись из ее памяти. Это, и еще было довольно много других вещей, которые требовали ее немедленного внимания. Малфой улыбнулся ей, и Гермионе пришлось отвести взгляд. Он был слишком теплым, слишком добрым, слишком непохожим на Малфоя. – Я закрыл его в спальне, прежде чем мы отправились за тобой. Я не хотел перегружать тебя впечатлениями, – тихо сказал он. – Где? – спросила она. – Сюда, – предложил Малфой, ведя ее по длинному коридору между гостиной и кухней. Он указал на дверь слева: – Это ванная, – затем на другую дверь справа, – раньше это была наша гостевая комната, но мы провели там слишком много экспериментов. Среди твоих конфискованных артефактов и моих зелий. Теперь она работает не совсем правильно. – Что не работает правильно? – спросила Гермиона, обнаружив, что ее тянет к этой двери. Протянутая рука преградила ей путь, но не лишила ее личного пространства. – Вся комната работает неправильно, даже время там течет немного странно, – Малфой потянулся рукой к своим волосам; они были длиннее, чем она помнила. Его лицо на мгновение исказилось, как будто его объяснение причинило ему боль. – Однажды Поттер выломал дверь, потому что мы пробыли там два дня и даже не знали об этом. Мы подумывали о том, чтобы сделать всю комнату ненаносимой. – Серьезно? – спросила она с еще большим любопытством, но тут же пожалела об этом, увидев, как Малфой начал расстегивать верхние пуговицы рубашки. Гермиона развернулась, абсолютно не заинтересованная в том, чтобы смотреть на Малфоя без рубашки. – Извини, – прозвучал его голос за спиной, в котором сквозило раздражение. – Я просто хотел показать тебе, что под воротником. Гермиона осторожно обернулась и увидела, что верхняя часть его рубашки была натянута на левую сторону, открывая неровный шрам, пересекающий ключицу, – все еще розовый. Он выглядела только что зажившим. – Комната подбросила нас, как будто перевернула вверх дном, а потом обратно, когда в нее ворвался чудо-мальчик. Котел приземлился мне на грудь, сломав ключицу в трех местах. Пришлось костеростом восстанавливать всю грудину. Что бы мы ни сделали, мы сломали комнату, – произнес он последнее предложение с нежной улыбкой. Гермиона не могла не задаться вопросом, был ли он немного горд тем, что им удалось. – Но ты не хотела, чтобы мы пользовались ею. И особенно теперь, учитывая, что ты не помнишь всего, что у нас там было, я должен согласиться. – Когда это случилось? – спросила она, все еще движимая любопытством. – В начале этого месяца. – О, – это было все, что Гермиона могла сказать в ответ. Она не могла не смотреть на ручку, пальцы зудели, хотелось дотянуться и исследовать то, что лежало внутри. Она сопротивлялась. Вместо этого девушка обратила свое внимание на дверь в конце коридора. Малфой кивнул, ловкими руками застегивая пуговицы на рубашке, и направился в последнюю комнату. Как только дверь распахнулась, Гермиона подхватила на руки своего уже не совсем рыжего питомца. – Ох, Крукс, ты такой седой, – прошептала она полукнизлу, зарываясь лицом в его мех. – Он неплохо справляется для старичка, – сказал Малфой из-за спины. Он не вошел в комнату. Вместо этого ее муж прислонился к раме и наблюдал за ней, и на его лбу снова появились тревожные морщинки. Он скрестил руки на груди, закатав рукава до локтей, и выглядел максимально непринужденно в своей дорогой рубашке. С чувством вины глубоко внутри Гермиона призналась себе, что он довольно красив, несмотря на его сомнительные решения по жизни. А еще он был очень терпелив. Гермиона откашлялась, проглотив гордость. – Спасибо за доброту, Малфой, – сказала она. Гермиона намеревалась сделать ему комплимент, но Малфой нахмурился, лицо его исказилось, прежде чем он успел взять себя в руки. Черты его лица разгладились, свет в его глазах почти померк. – Конечно, – сказал он. – Я буду спать на диване. Уже довольно поздно, так что…м-м-м… правая сторона кровати – твоя. Малфой не стал дожидаться ответа, просто с тихим щелчком закрыл дверь. Прошла целая минута, прежде чем Гермиона услышала звук его удаляющихся шагов. Она слышала, потому что затаила дыхание; но вот почему она это сделала, она не могла понять. — Спальня казалась Гермионе такой же тесной и чужой, как и вся остальная квартира. Комната была забита мебелью, как и все остальные. Убранство огромной кровати, слишком большой для этого места, состояло из бордового комплекта постельного белья; сама кровать была не застелена. Рядом стояли еще два переполненных книжных шкафа, плательный шкаф, комод, две тумбочки, диван (серьезно? диван?), и дверь, скорее всего в гардеробную, предположила Гермиона. Крукшенкс забеспокоился в ее объятиях, и Гермиона отпустила его. Она подошла к комоду и отважилась взглянуть в зеркало. Шесть лет. Шесть лет, если смотреть издалека, казалось, вообще не ощущались. Но вблизи… У нее была пара мелких морщинок, которые только начинали прорезаться в уголках глаз. Немного изменились тон и текстура кожи, щеки стали круглее. Волосы стали длиннее, тяжелее, обуздав непослушную гриву. Крошечный серебристый шрам, изгибался вдоль правой брови, почти невидимый, но был определенно новым дополнением на ее лице. А еще у нее были темные круги под глазами, но время не имело к этому никакого отношения. Гермиона провела рукой по волосам. Ощущения – те же. Она чувствовала себя так же. Но отрицать, что зеркало показывало женщину под тридцать, а не двадцатилетнюю девочку, она не могла. Девушка вздохнула, смиряясь с действительностью. Она была измотана. Гермиона открыла один из ящиков комода и тут же захлопнула его. Ей не нужно было знать, к какому типу принадлежал Малфой: носил боксеры или плавки (хотя, очевидно, правильный ответ – к первому). Гермиона отважилась выдвинуть еще один ящик, – там тоже лежала мужская одежда. Когда же она наконец нашла женскую одежду, то побледнела. Одежда, которую Джинни принесла ей в больницу, была совершенно нормальной, современной, и там даже были простой хлопковый бюстгальтер и трусики. Нижнее белье в ящике перед ней было гораздо более изысканным, чем то, к чему она привыкла: шелк, кружева и крошечные лоскутки ткани, которые она не осмелилась бы надеть. Гермиона закрыла ящик и направилась к гардеробу, безмолвно взывая к небесам с просьбой о простой фланелевой пижаме. Ее молитвы остались без ответа. С левой стороны гардероба ее встретили строгие, официальные цвета: черный, белый и серый. Мужские брюки, рубашки, джемперы и парадные мантии. Гермиона невольно фыркнула, увидев несколько оттенков зеленого среди монохрома. Верность Слизерину, очевидно, все еще была глубоко внутри. В гардеробе с правой стороны на нее обрушился шквал цветов: платья, юбки, блузки, брюки, даже пара платьев, втиснутых в переполненное пространство. И ни одной фланелевой пижамы. Гермиона не носила такую одежду: ни пикантного нижнего белья в ящиках комода, ни странного ассортимента костюмов и платьев делового повседневного и формального стилей. Она носила практичную одежду, ей нравились простые джинсы, хлопчатобумажные рубашки и уютные джемпера. Гермиона стиснула зубы и с раздраженным фырканьем вышла из гардеробной. У нее было два варианта: спросить Малфоя, где хранятся ее спальные принадлежности, или спать в том, что на ней было. И если честно, выбора у нее не было. Девушка оглядела кровать, разглядывая стопки книг на каждой тумбочке. Малфой сказал, что правая сторона кровати принадлежит ей, но любопытство толкнуло ее на левую, Гермиона желала знать, какие книги он там сложил. На ночном столике лежали периодическое издание по зельям, два учебника по зельям университетского уровня, книга о волшебных палочках, которая реально завладела ее вниманием, и «Граф Монте-Кристо». Ее брови нахмурились при виде маггловской литературы, дыхание перехватило, когда она потянулась за книгой. Рука Гермионы дрогнула; открыв книгу на форзаце, ее сердце сжалось: тщательно отработанным почерком гордой одиннадцатилетней девочки было написано ее собственное имя. Родители подарили ей эту книгу на Рождество, когда ей было одиннадцать, и с тех пор она стала одной из ее любимых. В одиннадцать лет она нравилась Гермионе, потому что это была большая серьезная книга и потому что взрослые восхищались тем, что она ее читает. Когда девочка стала старше, она восхищалась запутанностью истории и любила ее за теплые воспоминания о последнем Рождестве с родителями, перед тем, как магия стала центром ее мира. Эта книга была воспоминанием о более простых временах, не обязательно лучших, но более простых. Гермиона положила книгу на место и отошла к другой стороне кровати. На ночном столике лежала книга о последних достижениях трансфигурации, что-то о темных артефактах, издание явно было из запретной секции, несколько романов и ежедневник с ее инициалами. Вернее, с тиснением ГДГМ. Девушка обдумывала злополучную комбинацию золотых букв, снимая джинсы, вытягивая лифчик из-под хлопчатобумажной футболки и забираясь в постель. Крукшенкс тут же присоединился к ней. Гермиона потянулась к ежедневнику, чувствуя себя странно не в своей тарелке. Она нашла страницу за день до аварии. Лист был исписан, несомненно, ее собственным почерком. Она составляла списки всего и вся: прочитать новую статью Невилла, взять еду на вынос по дороге домой, подготовиться к одиннадцатичасовому собранию, проверить, как заживает шрам Драко, и так далее, и так далее, целая страница ее жизни, которую она прожила меньше недели назад и не помнила. Гермиона прижала раскрытую книгу к груди, сжимая ее стиснутыми руками. Ей было плохо, глубоко внутри нее жила боль – нежданная гостья в ее жизни. Девушка не знала, кто она, та, другая, и как стать той версией Гермионы, которую все теперь знали. И что еще хуже, она не чувствовала, что у нее был выбор. Не после того, какими глазами на нее смотрели Джинни и Гарри. И уж точно не от того, как на нее смотрел Малфой. Гермиона позволила себе один жалобный всхлип, и ее прорвало прежде, чем она успела взять себя в руки; девушка зарыдала. Она снова посмотрела на ежедневник, на каком-то уровне испытывая благодарность, что упорядоченность помогает ей не сойти с ума, независимо от того, какой год на дворе. Она пролистала вперед пустые страницы за те дни, что провела в больнице Святого Мунго. Гермиона перелистнула еще раз и остановилась, чуть не выпрыгнув из собственной кожи. Красными чернилами в самом верху листа на этой неделе ее почерком было написано и сильно подчёркнуто одно-единственное слово: секс. Хуже просто быть не могло. — На следующее утро Гермиона вышла из спальни с таким чувством, будто вообще не спала. Она разрывалась между надеждой увидеть во сне воспоминание, которое поможет ей выстроить мостик между две тысячи первым и две тысячи седьмым, и тревогой по этому поводу. Не раз девушка просыпалась от сильного сердцебиения, с комом в горле. Крукшенкс был поблизости, по-кошачьи, конечно, беспокоясь за хозяйку, но не слишком. Гермиона нашла Малфоя на кухне, он уже приготовил ей чай. – Как ты... о-о-о, – сбился он; муж поставил перед ней чашку и подошел очень близко, так близко в ее личное пространство, как никогда раньше, и отодвинул стул, чтобы она могла сесть. – Я должен был показать тебе, где твоя одежда, – его лицо вытянулось, он был явно недоволен собой. – Я нашла официальную одежду, но эти наряды точно не подходят для того, чтобы хорошо выспаться, – сказала она, пытаясь говорить дружелюбно. Малфой усмехнулся и сел напротив нее за стол, поставив перед собой свою чашку. – Твой гардероб... изменился совсем недавно. У тебя есть запас удобных вещей в задней части шкафа. Больше новой информации. Гермиона попыталась найти нужное место в своем мозгу, чтобы записать ее, запомнить, стать ею. – Я взял отгул на работе... ну, я взял целую неделю отгулов, но так как сегодня пятница… – начал было Малфой. – Ты работаешь? – Гермиона ничего не могла с собой поделать, в ее тоне явно слышалось неверие. Она не часто думала о Малфое после суда. Девушка дала показания в его защиту, а затем выбросила этого человека из головы, сосредоточившись на возвращении в школу для сдачи ЖАБА, восстановлении памяти родителей и начале плодотворной карьеры в мире без Темного Лорда. Но если бы она хоть на миг задумалась о том, чем может заниматься Малфой на свободе, которую он еле-еле получил, Гермиона бы предположила, что он бы занимался чем-то размытым, типа «управления поместьем» или «растратой средств трастового фонда» и прочей подобной аристократической чепухи. Но работать? На работе, где нужно было предупреждать кого-то, что ему нужен отпуск? Это никогда бы не пришло ей в голову. Малфой поставил свою чашку на стол и ответил ей: – Да, я работаю, – на его лице было терпеливое, безмятежное выражение. Гермиона ожидала колкости, или что он рыкнет на нее, или еще чего. Она оскорбила его, по крайней мере неявно. Сопредельное оскорбление. Вместо этого его взгляд стал пустым. – У тебя был такой же взгляд вчера вечером, – заметила девушка, изучая его. Немного тепла промелькнуло в его глазах, прежде чем снова исчезнуть. Это было словно она смотрела в калейдоскоп, но вместо цветов там крутились эмоции, и вместо того, чтобы умножаться во всех мыслимых направлениях, они скрывались одна за другой, складываясь вовнутрь. Гермиона никогда не видела ничего подобного. Малфой прочистил горло, слегка покачав головой. – Извини, я слишком быстро выставил окклюминационный щит. Ее муж пожал плечами, глядя на нее почти робко, никогда ей не доводилось видеть Драко Малфоя в таком состоянии. – Это помогает мне справиться с ситуацией, – заключил он. Гермиона положила обе руки ладонями вниз на стол и уставилась на него с нескрываемым любопытством. – Ты окклюмент? – ее вопрос прозвучал скорее как обвинение. Гермиона увидела, как в его глазах вспыхнула и исчезла еще одна эмоция, прежде чем он ответил. – Да, это очень полезно, когда в доме гостит убийца. Правда, мне уже несколько лет не приходилось регулярно пользоваться этим умением, так что я немного не в форме. – И тебе нужно пользоваться им из-за меня? – Да. Но не все время, по крайней мере не полностью. Только в случае необходимости. – Мог бы вообще не трудиться, я бы не возражала… – Этого не будет, – ответил Малфой, и Гермиона была уверена, что если бы он не пользовался в данную минуту окклюменцией, его тон был бы довольно неприятным. – Почему нет? – с вызовом спросила она. Малфой одарил ее ухмылкой, такой Малфоевской, что она даже казалась ненастоящей; она казалась сымитированной, фальшивой. – Потому что мне бы очень не хотелось, чтобы ты ненавидела меня. – Я не ненавижу тебя, Малфой. – Даже в две тысячи первом году? Гермиона на мгновение задумалась, что произойдет, если он уничтожит все эмоции, которые ему не нужны, пока у него не останется ничего, кроме контроля. Неужели он и его разобьет? Раздробит его на более мелкие, более управляемые части? Станет ли его воля железной или хрупкой и готовой сломаться? Она хотела спросить его, Мерлин, ей было интересно. Но сейчас было не самое подходящее время. – Даже в две тысячи первом году, – ответила она. – Я даже не знала тебя в тогда. Все, что нас связывало – суд, война и школа. Ни одно из этого не является особенно приятным воспоминанием. Доверять тебе? – Нет. Но ненавидеть тебя? – Тоже нет. Я старалась обо всем забыть, простить и двигаться дальше. Некоторое время он молчал, наблюдая за ней. – Ну, это, конечно, придает совсем другую тональность нашему первому общению после моего суда, – сказал он, и на его лице промелькнул намек на настоящую улыбку. – Что ты имеешь в виду? – Возможно, в другой раз. Мы отклонились от темы, – ответил Малфой. – Я к чему говорил об отгулах, я ведь собирался сопровождать тебя в гости к твоим родителям. Понятно, что они переживали, потеря памяти, очевидно, очень личная для них тема. – Когда ты говорил с моими родителями? Они все еще злятся на меня? Насколько я помню, они только согласились поужинать со мной… – Сейчас ваши отношения намного лучше, – заверил ее Малфой. – Не все идеально, но они перестали злиться на тебя спустя совсем недолгое время. Я каждый день держал их в курсе посредством этой маленькой пыточной коробочки, на которую ты посылаешь мне сердечки. – Малфой достал из кармана сотовый телефон и помахал им перед ней. Гермионе вдруг захотелось провалиться в самый центр Земли при мысли, что она может посылать Малфою сердечки по сотовому. – Ты умеешь им пользоваться? – спросила она. – Не совсем. Я знаю три кнопки, которые мне нужно нажать, чтобы услышать твой голос, и три другие кнопки, чтобы услышать голоса твоих родителей. Гермиона фыркнула, идея казалась совершенно глупой. Но даже позволив себе эту маленькую счастливую мысль, она почувствовала, что успокаивается, трезвеет. – Малфой, – начала она, – я ценю это, правда. Это... ну, это гораздо больше, чем я ожидала. Но я думаю, что предпочла бы навестить свою семью самостоятельно. Гермиона рискнула взглянуть на него. Ее муж застыл, откинувшись на спинку стула, осколки чувств осыпались в глубине его глаз, пока все, что могла разглядеть Гермиона, не превратилось в ледяную неподвижность сосредоточенного взгляда. Он коротко кивнул: – Конечно. Малфой быстро встал, и Гермиона впервые заметила, что на нем тоже была вчерашняя одежда. Обычно четкие линии его темных брюк и белой рубашки превратились в хаос из складок, повествующий об отвратительно проведенной ночи. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но передумал. Вместо этого Малфой исчез в спальне и вернулся через несколько минут. Он выглядел полностью собранным. – У меня есть дела, – сказал он ей напряженным холодным голосом. – Твои родители ждут тебя около полудня, они подключены к каминной сети. Малфой дождался пока Гермиона кивнет в знак согласия и с хлопком аппарировал. — Выйдя из родительского камина, Гермиона обнаружила, что ее крепко обнимают. Она тут же разрыдалась. – О, дорогая, все в порядке, – прошептала мать ей в волосы, и Гермиона позволила себе расслабиться впервые с тех пор, как проснулась в больнице Святого Мунго. Она и до этого позволяла себе всплакнуть, дать волю слезам, когда настроение настигало, но плакала вот так навзрыд она только сейчас. Гермиона так успешно сдерживалась: сначала из-за того что «забыла» столько лет своей жизни, потом из-за эмоциональной непредсказуемости ситуации, в которой она оказалась замужем за незнакомцем. Но по-настоящему воссоединиться с родителями… Это было уже слишком. – Ты была так расстроена из-за меня, – ей удалось выдавить в мамин кардиган. – Мама, я думала, ты никогда меня не простишь. – Тише, милая, это уже давно в прошлом, – прошептала ее мать, когда они вместе опустились на колени на полу гостиной. – Пойдем, у нас уже приготовлена еда. Гермиона позволила матери поднять ее на ноги, а затем бросилась в объятия отца, так отчаянно она хотела убедиться, что они действительно простили ее. К тому времени, как девушка высвободилась из объятий родителей, ее уже направили в столовую, где было накрыто на четверых. Гермиона фыркнула, вытирая лицо безо всякого стеснения, слишком выжатая, чтобы переживать по этому поводу. – Драко уже в пути, дорогая? – спросил отец, провожая Гермиону к креслу и ободряюще сжимая ее руку. – О, – начала Гермиона, разглядывая четвертую тарелку на столе. – Я сказала ему, что хотела бы навестить вас одна. Ее мать улыбнулась и протянула ей руку. – Все в порядке, – сказала она. – Мы просто предполагали, что он присоединится к тебе. Отец Гермионы сел напротив нее. – Пожалуйста, поблагодари его еще раз за нас, – сказал он. – Он держал нас в курсе событий и привез к тебе, пока ты была без сознания. – Малфой привозил вас в Святого Мунго? – спросила Гермиона, пытаясь представить себе Драко Малфоя, сопровождающего двух магглов в магическую больницу. – Конечно, – ответила мать, не теряя ни секунды. – Он очень внимательный. Гермиона не могла примерить эти слова на образ Малфоя, который был у нее в голове, поэтому ничего не сказала. Девушка положила себе немного еды, размазывая ее по тарелке, пытаясь придумать хоть что-нибудь, что она могла бы сказать родителям, что не вызвало бы ком в горле. Наконец, после нескольких мучительных минут молчания, она решилась: – Вы в курсе сколько времени я потеряла? Ее отец улыбнулся ей – Нам сказал Драко. У тебя все будет хорошо, дорогая, мы знаем это лучше многих. Просто нужно время. Сердце Гермионы сжалось. Его тон был добрым, но его слова врезались в нее словно нож, пронзая прямо в сердце. В ней вспыхнуло чувство вины. – Они этого не знают, – тихо сказала Гермиона. – Целители надеются, что ко мне вернутся воспоминания, но они не знают наверняка. – Ее голос сорвался, девушка всхлипнула в очередной раз. Она сжала руки в кулаки, прижимая их к столу, пытаясь зацепиться за что-нибудь твердое. – Я думаю, что заслужила это. Мать тут же оказалась рядом, успокаивающе поглаживая ее по спине и шепча слова утешения. – Это не воздаяние за то, что ты сделала с нами, – ровным голосом произнес ее отец. – Но логично предположить… – начала Гермиона, но отец оборвал ее. – Совершенно точно нет. Вселенная не работает по принципу бумеранга. Нет такой версии этого мира, где ты заслуживаешь потерять то, что потеряла. У Гермионы больше ни на что не было сил, кроме как плакать, забыв о еде, в объятиях матери, которая каким-то образом простила ее. — К тому времени, как Гермиона покинула родительский дом, день уже сменился ночью. Она плакала не один раз, пока была там, позволяя себе утонуть в слезах только в доме своего детства под тихие утешения своей семьи. Но им удалось и посмеяться. Родители осторожно обходили тему последних шесть лет, чтобы не перегружать, и вместо этого обсуждали счастливое детство Гермионы, рассказывали анекдоты о зубоврачебной практике и говорили о погоде, когда разговор совсем не клеился. После целого дня воссоединения с родителями, вкупе с эмоциональной нагрузкой и слезами, Гермиона чувствовала себя смертельно уставшей к тому времени, когда прошла через камин в квартиру, которую ей предстояло делить с Малфоем. Девушка остановилась, застыв на месте при виде открывшегося перед ней зрелища. Драко Малфой уснул на отвратительном зеленом диване. Во сне он больше походил на того мальчика, которого она знала в юности; морщинки беспокойства исчезли, напряжение вокруг глаз и челюсти отпустило. Его волосы беспорядочно падали на лоб, больше не подчиняясь какому-либо продукту или заклинанию, которое он использовал, чтобы держать их в порядке в течение дня. Он спал с полуоткрытым ртом, и это было почти очаровательно. Но то, что заставило Гермиону застыть, от чего ее сердце сжалось в знакомом трепете, который никогда раньше она не испытывала по отношению к мужчине перед ней, – это был Крукшенкс, свернувшийся в клубок и крепко спящий у него на груди.