Надейся и жди

В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, есть только сравнение одного состояния с другим. Только человек, испытавший крайнее отчаяние, способен ощутить высшее блаженство. Нужно желать смерти, чтобы понимать, как хорошо жить… Сумма всей человеческой мудрости будет заключена в этих двух словах: надейся и жди. Александр Дюма, Граф Монте-Кристо

— Декабрь 2012 Гермиона обожала Рождество. Особенно она обожала Рождество в Хогсмиде, полностью скрытом под свежим снежным покровом; таким идеальным, что она подозревала магическое вмешательство в метеорологию. Не то чтобы Гермиона была против. Девушка смотрела, как снег искрится в предрассветном свете тусклых уличных фонарей, отдыхая в своей новой гостиной; наконец-то после переезда в новый дом почти шесть месяцев назад, все было распаковано и разложено по местам. Даже с помощью магии, переезд с детьми – занятие сложное. Особенно, когда речь шла об огромных книжных коллекциях. Их коллекцию, безусловно, можно было назвать обширной, и даже чрезмерной. Звук мягких шагов Драко отвлек внимание Гермионы от окна. Он выглядел едва проснувшимся, мягким, взъерошенным и милым; таким он стал только в отцовстве. Именно этот самый взъерошенный вид часто заставлял Гермиону пересмотреть жесткий лимит на двух детей, который они установили для своей семьи после того, как стали свидетелями перманентного хаоса, который воцарился в семье Поттеров после рождения Лили. – Кажется, я уже много лет не просыпалась раньше тебя, – прошептала Гермиона, когда он скользнул рядом с ней на бархатный диван. – На самом деле, я не думаю, что поднималась раньше тебя, сколько себя помню, – поправилась она. Гермиона отставила чай в сторону и наклонилась для поцелуя, тая в его объятиях в благословенные моменты тишины и одиночества, пока их дети спали. Она знала, что это будет короткий, эфемерный миг. – Я не стал будить тебя, когда Кэсси снова начала плакать, – пробормотал он ей в рот, явно все еще сонный. – Я заварила чай, – сказала Гермиона. Она провела руками по его спутанным волосам, убирая их назад в нечто, напоминающее его обычную прическу. Когда Драко был таким домашним и обычным, девушка ловила себя на том, что он казался ей невероятно красивым и на мысли, как сильно она любила его. Драко нахмурился. – Я сам приготовлю, – сказал он, вставая. Малфой оглянулся на нее. Гермиона вопросительно наклонила голову. – Есть причина, по которой я всегда завариваю чай, любимая, – сказал он, наклоняясь, чтобы смягчить удар поцелуем. – Твой – просто ужасен. – Мой чай нормальный, – настаивала она, не зная, вызвано ли пламя в ее груди негодованием или весельем. – Он даже похож на твой вчерашний. На его лице мелькнула знакомая улыбка, которую Гермиона видела все реже. Эта улыбка свидетельствовала о том, что они уже говорили об этом, по крайней мере, один раз. – Да, но у твоего вкус явно нераскрыт. У моего же – напротив, – он украл ее чашку, отвлекая еще одним поцелуем. – Давай, я и тебе сделаю свежий. Хоть кто-то из нас должен соответствовать стандартам. Драко успел пройти только половину пути до кухни, как четырехлетнее светловолосое пятно врезалось ему в талию. – Рождество, сегодня же Рождество! – объявил Скорпиус, подпрыгивая от переполнявших его энергии и энтузиазма, которыми мог обладать только ребенок в рождественское утро. Его крошечные руки вцепились в рубашку Драко, умоляя, чтобы его подняли. Гермиона взглянула на часы; однажды, в далеком будущем, она могла представить себе жизнь, в которой Скорпиус будет спать после восхода солнца. Но сейчас, в разгар шотландской зимы, она понимала, что это невозможно. Все еще держа в руке чашку с чаем Гермионы, Драко сумел наклониться и обхватить Скорпиуса за талию, подхватив ребенка на руки. Он хмыкнул. – Скорп, дружище, мне кажется, ты становишься слишком большим для этого. Гермиона наблюдала, как Драко поставил ее чашку на столешницу, обеими руками удерживая их сына, который уже заскучал и был готов поменять дислокацию, соскальзывая со своего ненадежного насеста. Драко отпустил его; как бы он ни жаловался на то, что их четырехлетка слишком большой, Гермиона видела, как Драко расстраивался, когда тот сходил с его рук. Скорпиус подбежал к ней. – Время подарков, – объявил он, практически забираясь на нее. Она убрала светлые волосы с его лица. – Тише, дорогой, твоя сестра еще спит, – сказала Гермиона, притягивая его к себе. – А там котенок есть? – спросил Скорпиус, пытаясь оглядеться. Он просил кошку с того момента, как умер Крукс в прошлом году. – Мы уже говорили об этом Скорпиус: мы не станем заводить кота сейчас, – сказала ему Гермиона. Сын вырвался из ее объятий, надул губы и бросил на нее взгляд так похожий на отцовский, что Гермионе пришлось сдерживаться, чтоб не рассмеяться. – Но я хочу котенка, – заскулил Скорпиус, когда Драко присоединился к ним со свежим чаем в руке, устраиваясь на диване. Гермиона лишь обменялась взглядами со своим мужем, который измученно выдохнул. – Дядя Тео и дядя Блейз скоро прийдут, и тогда мы будем открывать подарки. Они принесут свою кошку, чтобы вы посмотрели, разве это не здорово? – спросила Гермиона. Скорпиус фыркнул, все еще надувая губы от волнения, которое он явно не хотел показывать родителям. Гермиона отпила глоток свежего чая; на вкус он был точно таким же, что и тот, который она заварила раньше. Но она благодарно улыбнулась Драко, молчаливо благодаря, на что муж лишь закатил глаза. – Мой – лучше, – настаивал он. – Такой же, – сказала она, переключая свое внимание на извивающегося между ними ребенка. – После того, как мы обменяемся подарками, мы пойдем на ланч к твоим бабушке и дедушке. И никто не станет приносить в дар древние человеческие останки. – Она одарила Драко дразнящей улыбкой. – Это было всего раз, Грейнджер. И ты даже не помнишь этого. Она рассмеялась и потянулась через Скорпиуса, чтобы найти руку Драко. Скорпиус вывернулся из-под ее руки и соскользнул на пол. Он повернулся, глядя на них с подчеркнутой властностью; черта, которую Гермиона относила полностью к стороне Малфоев. – После того как мы повидаем твоих бабушку и дедушку, мы поедем в замок на рождественский ужин с новыми друзьями твоего папы по работе. И ты будешь вести себя наилучшим образом, не так ли, Скорпиус? – Только если у меня будет котенок, – проворчал Скорпиус, скрестив руки на груди. Драко фыркнул, протягивая руку и взъерошивая волны, которые только что разгладила Гермиона. – Это не переговоры, приятель. Скорпиус нахмурился, вступив в мгновенную схватку воли с отцом, а затем бросился на пол, где его вниманием завладели игрушки. – Во сколько нас ждут родители? – спросила Гермиона у Драко, когда Скорпиус отвлекся на игрушечный снитч. Драко пожал плечами, подавляя зевок. Он вытащил палочку и призвал сотовый телефон, по которому общался с ее родителями. Он немного повозился с ним, прежде чем отбросить на диван. – В одиннадцать, – ответил он, обнимая ее за плечи и притягивая к себе. – Знаешь, я нашла свой старый телефон, когда распаковывала вещи в спальне. Я, наверное, могла бы взять на себя часть логистики с моими родителями, – сказала она, опускаясь рядом с ним, наблюдая, как мягкий игрушечный бладжер отскочил от затылка Скорпиуса с мягким стуком. Гермиона почувствовала, как Драко напрягся. – У тебя есть тот телефон? Тот, что был до несчастного случая? Она кивнула, глядя на мужа снизу вверх, пытаясь понять, что же вызвало такую неожиданную реакцию. – Ты пользовалась им… с тех пор? – Нет, – ответила она. – Я даже не заряжала его с тех пор, как… может быть, через месяц после того, как вышла из больницы Святого Мунго. А что? По его шее медленно пополз розовый румянец. – Ну… – начал он. – Давай я одену Скорпа, а ты включишь его? Гермиона вопросительно нахмурила брови. Драко поцеловал ее в висок. – Я думал, что он сгорел, – он помолчал, барабаня пальцами по ноге, внезапно обретая сдержанный вид. – Я научился писать смски. Мы раньше часто обменивались ими… когда все было сложно… В самом начале… И это помогло. После случая я думал, что раз ты видела его и ничего не спросила… или, может, ты и не видела его, и он сгорел… – Румянец, ползущий по его шее, стал еще ярче, загорелся пунцовым на его светлой коже. Драко повел Скорпиуса обратно в спальню, чтобы переодеться, Гермиона нашла телефон, о котором почти совсем забыла за долгие годы. Гермиона только успела подключить зарядное устройство, в сложном слиянии магического и магловского, так необходимого для подачи даже крошечного кусочка электричества в их дом в Хогсмиде. Держа в руках старое электронное устройство, она чуть не выронила его, когда на нее обрушились сотни сообщений. <i>Я люблю тебя. Я скучаю по тебе. Сегодня я чуть не убил Рона, мать его, Уизли. Я не имею права злиться на тебя. Но я злюсь. Я так расстроен из-за тебя. Ты меня терпеть не можешь. Мерлин, я скучаю по тебе. Ты сегодня была такой красивой. Я просто хочу поцеловать тебя. Я скучаю по тебе. Сегодня ты сделала мне подарок. Я люблю тебя. Я не сдамся. Ты назвала меня красавчиком. Мне кажется, ты меня ненавидишь. Я не рассказывал тебе о попытках завести детей. Ты разбиваешь мне сердце. Я знаю, я драматизирую. Ты сейчас в спальне. Я только что поцеловал тебя. Я чуть не кончил в штаны. Оно того стоило. Боги, ты прекрасна. Мы с этим разберемся. Я собираюсь вернуть тебе твои воспоминания. Я верну. Я люблю тебя. И так далее, и так далее, и так далее. </I> Эти смс выкручивали и разрывали струны ее души, и Гермиона не знала, должна ли чувствовать горе или радость, вину или любовь. Эти смс – свидетельство того, через что он прошел так же, как и она, только с другой точки зрения, в другом контексте. Когда она положила трубку, ее плечи тряслись, слезы лились ручьями, а руки дрожали. Сильные, знакомые руки обвились вокруг нее сзади. – Я не хотел, чтобы ты плакала, – прошептал Малфой ей на ухо. – Это в прошлом, – сказала она, наклоняясь к нему. – Я люблю тебя, – произнесла ли она это вслух или просто громко подумала, Гермиона точно не знала. Она не могла расслышать звук собственного голоса из-за грохота в голове. Зеленая вспышка камина, вспыхнувшего в соседней комнате, вкупе с возбужденным визгом Скорпиуса положили конец эмоциональному моменту, что так захватил их. Гермиона повернулась, вытирая глаза. – Я люблю тебя, – повторила она, то ли в первый раз, то ли в тысячный. Малфой чувствовал то же самое. – Иди переоденься. Я поговорю с Тео, – сказала она ему, внезапно почувствовав неизбежность того, что произошло между ними. В жизни, распланированной до миллиметра, она находила утешение в том, что сдалась на милость такой легкой неизбежности. Гермиона нашла Тео у двери к Кэсси. – Она здесь? – приветственно спросил Нотт, уже приоткрывая дверь. – Она спит, – воскликнула Гермиона своим самым громким шепотом, перекинув руку через дверной косяк, преграждая ему путь. – Не смей будить моего спящего ребенка, Тео. Ты с ума сошел? – Ну, как ее крестный отец, я должен следить за тем, чтобы она во всем и всегда была первой. И учитывая, что это ее первое Рождество, я не позволю ей пропустить ни минуты. – Ей десять месяцев, Тео. Она не вспомнит, разбудили мы ее или нет, как только вы пришли. Мы поднимем ее, когда будем обмениваться подарками, если она все еще… Тео нырнул под ее руку и распахнул дверь до упора, услышав крик Кэсси: в животе Гермионы все перевернулось, одновременно заставляя ее сердце сжаться от беспокойства матери, а также размышлять об этических последствиях использования заглушающего заклинания на собственном ребенке. Тео, с другой стороны, просиял как начищенный пятак, услышав, что Кэсси плачет; ведь это означало, что ему будет позволено проводить с ней время. Что само по себе было вопросом этики. Но вряд ли Гермиона могла винить его за такой энтузиазм. Мало кто в воображении гриффиндорки мог сравниться с Теодором Ноттом в том, насколько яростно он любил ее дочь Кэсси. Нотт обнял ее, покачал и стал успокаивать еще до того, как Гермиона переступила порог комнаты. Кэсси продолжала плакать, несмотря на все усилия Тео, даже когда они перешли в гостиную, где сидел Скорпиус, очарованный кошкой, которая в настоящее время избегала его. – Ему больше нравится, когда ты позволяешь ему приходить к тебе, – услышала она голос Блэйза, общающегося со Скорпиусом со своего места у камина. Они с Драко специально купили оттоманку в комплект креслу для того, чтобы защитить кофейный столик от патологической потребности Блэйза сидеть, подняв ноги на прилегающие поверхности. Тео был поражен тем фактом, что ребенок в его руках продолжал плакать; он всегда так отчаянно желал, чтобы Кэсси наслаждалась каждым моментом, проведенным с ним. Гермиона закатила глаза, в основном из-за того, как это было драгоценно, призвала бутылку из кухни и протянула ее Тео. – Наверное, она опять проголодалась. Попробуй это. Драко появился позади них, одетый безукоризненно, как будто не был сонным и таким восхитительно взъерошенным всего несколько минут назад. – Кэсси проснулась? – спросил он с улыбкой в голосе, усаживаясь на бархатный диван. – Как ты узнал? – ответила Гермиона, садясь рядом с ним. – Моя крестница – само совершенство. Мне не нравится намек на то, что ее ранняя склонность к опере неприлична. Гермиона улыбнулась, когда Тео не присоединился к ним на диване. Вместо этого он устроился в другом кресле у камина. Резкий треск заставил всех в комнате подпрыгнуть, кроме Блейза, который только моргнул. Скорпиус отодвинулся от того места, где сидел рядом с Блейзом, и втиснулся между родителями, уставившись выпученными глазами на домового эльфа, который теперь стоял на их кофейном столике. – Я оставлять это для хозяйки дома, – объявил эльф, кладя на стол тяжелый пергаментный конверт. Эльф исчез в очередном громком треске. Гермиона тут же повернулась к Драко, который выглядел так, будто его сейчас вырвет. – Это было… – начал Тео. Драко резко и странно кивнул. Он сглотнул, его кадык дернулся вниз, когда он посмотрел на конверт на столе. Скорпиус вскочил с дивана и схватил послание. Он уставился на него, складывая буквы, которым Гермиона учила его большую часть свободного времени. – Это твое имя, – сказал он с гордой улыбкой, передавая его Гермионе. Драко выглядел бледным, возможно, немного зеленоватым, наблюдая, как письмо переходит из рук Скорпиуса в руки Гермионы. Не теряя времени, она открыла его. Между ошеломленными взрослыми и беспокойными детьми она не могла позволить себе роскошь раздумья. В конверте лежало письмо и два документа с официальной печатью Гринготтса. Ее руки дрожали, когда она пыталась удержать цепкие пальцы Скорпиуса, чтобы тот не схватил документы, в то время как она читала в рекордно быстром темпе. В конце концов Драко снова обрел двигательные функции и оттащил Скорпиуса. – Это… – ее голос дрогнул. Она почувствовала легкую слабость. – Это полная ликвидация твоего трастового счета, – сказала она, бросив взгляд на Драко. – И создание двух новых. Для Скорпиуса и Кассиопеи. – А что для меня? – спросил Скорпиус. – Дай нам минутку, Скорп, – сказал Драко сдавленным голосом. Блейз внезапно поднялся. – Скорпиус, давай еще раз попробуем найти эту кошку. Между любящей нежностью Тео, глубокой привязанностью Драко и огромной признательностью Гермионы было невозможно определить, кто был более благодарен Блейзу Забини в этот момент. Пока Скорпиус был занят, Драко заговорил. – Мы не можем взять их деньги. Чего они хотят? – его слова медленно и серьезно разнеслись в пространстве между ними, в них был скрытый страх. – Нет… нет никаких условий, – Гермионе пришлось сглотнуть, борясь с болезненным комком в горле. Она передала письмо Драко. Он быстро просмотрел его. – Они назначили тебя распорядителем по счетам? – спросил Драко, совершенно ошарашенный, глядя на Гермиону. – Они что? – спросил Тео с другого конца комнаты. – Они не могут распоряжаться деньгами, – сказала Гермиона. – Никаких условий, – добавил Драко, снова просматривая письмо. В равной степени это был и вопрос, и утверждение. Гермиона позволила себе легкую недоверчивую улыбку. – Ради наших детей, – выдохнула она, встретившись взглядом с Драко. Еще один резкий треск заставил ее снова подпрыгнуть. Кэсси взвыла, а Тео приложил все усилия, чтобы успокоить ее. Эльф поставил на стол коробку конфет. – Это для хозяина дома, – пропищал он, прежде чем снова исчезнуть. Словно унюхав конфеты, Скорпиус побежал обратно в гостиную. Драко выглядел совершенно огорошенным, уставившись на яблочные ириски, которые обычно доставляли исключительно ко дню рождения Гермионы. Не обращая внимания на то, что конфеты не были едой, Скорпиус нацелился заполучить их. Гермиона опустилась на колени рядом с ним и потянулась за яблочными ирисками. – Я думаю, раз сегодня Рождество, твой папа не откажется поделиться ими с тобой, – сказала она ему. Ее сердце просто разрывалось от сочувствия к мужу, который, казалось, потерял дар речи. – Это особые конфеты, Скорпиус. – Она вытащила одну из коробки и, скрутив бумажную обертку, протянула ему. – Такие конфеты мать дает сыну, чтобы сказать, что очень его любит. – Она помолчала. – Даже когда они поссорились. Скорпиус сунул конфету в рот и улыбнулся ей. – Как тогда, когда ты сказала, что мы не можем завести новую кошку? Гермиона притянула его в объятия, не обращая внимания на липкие жевательные звуки у своего уха и посмотрела на Драко. – Помимо всего прочего, дорогой. — – Я думаю, – начала Гермиона, измученная долгими празднествами и ритуалом укладывания спать в их доме. – Возможно, ты даже немного нравишься Минерве МакГонагалл. – Она устроилась на диване рядом с Драко. С самого раннего утра у них не было ни минуты наедине. – Она, кажется, очень довольна твоей работой. Она даже сказала мне, что не жалеет о том, что позволила Гарри убедить Совет Попечителей нанять тебя. – Неужели? – отстраненно спросил он. Его внимание было сосредоточено на письмах из Гринготтса, лежащих на каминной полке. В любой другой обстановке он стал бы выпытывать у нее больше информации, добиваясь похвалы, купаясь в комплиментах и доверии. – Я использовал зелье, – внезапно сказал он, всем телом придвигаясь к ней. – После того, как я сегодня уложил Кэсси вздремнуть. Перед ужином. – Ты… что? – спросила Гермиона. Он свернулся клубком, мышцы напряглись, все в нем было напряжено до предела, как будто что-то наконец вырвалось на свободу, что-то, что сдерживало его. – Зелье, – повторил он. – Мое зелье. Малфой осторожно расстегнул запонки на левом рукаве рубашки. Гермиона не могла оторвать взгляда от выверенных движений его пальцев, от того, как он ловко, с отработанным контролем продевал металл сквозь хлопок. Даже с осознанием того, что сейчас произойдет, она поняла, что он не может дышать. Малфой закатал манжету: один раз, два, три. Наконец-то открылась бледная, девственно нетронутая полоска кожи. Гермиона ничего не могла с собой поделать; она потянулась к нему, проходясь по месту, где Драко был заклеймен. – Она была у тебя полжизни, – сказала она, и такая очевидная вещь почему-то казалась более важной, чем все остальное. – Теперь ее нет, – ответил Малфой. – И с каждым днем время без нее будет увеличиваться, по сравнению с тем временем, что я носил ее. Я не… я не хотел переживать о том, увидят ли ее мои ученики. Пора было… убрать ее. – В его голосе не чувствовалось облегчения, скорее, он был в ступоре. Гермиона посмотрела на камин, на документы, лежавшие на нем. – И сегодня мы получили этот подарок от твоих родителей, – добавила она. Драко кивнул. – Знаешь, ты не дал ему победить, – сказала она, все еще проводя руками по его предплечью. – Я думала, ты имеешь в виду Волдеморта, когда в первый раз сказал мне, почему до сих пор не удалил Метку. Но ты ведь имел в виду его, не так ли? Своего отца? Еще один кивок, за которым последовал дрожащий вздох откуда-то из глубины груди. – Я не думаю, что дело было в победе или поражении с ним, – сказал Малфой, наматывая один из ее локонов на пальцы, наблюдая за ней с тем же благоговением, от которого у нее каждый раз, когда она видела это, перехватывало дыхание. Даже сейчас, видя его столько раз. – Я просто двигаюсь дальше. Гермиона бросила разглядывание чистой кожи предплечья мужа, в пользу того, чтобы встретиться взглядом со своим невозможным, невероятным супругом. В его глазах она обнаружила знакомый водоворот, вращающийся по ниспадающей траектории; калейдоскоп из жидкого металла, расплавленного специально для нее. – У нас это неплохо получается, – сказала она. – Двигаться дальше. Вместе. — Второе утро подряд Гермиона вставала раньше мужа, который настоял на том, чтобы справиться с последним приступом плача Кэсси. Она не стала утруждать себя чаем, решив предоставить это мужу, если это имело для него такое значение. Вместо этого Гермиона проводила время, составляя списки за кухонным столом; в общем, занималась тем, что находила умиротворяющим и приятным. – Что это? – спросил Драко, целуя ее в макушку и небрежно проводя пальцами по затылку, прежде чем заняться приготовлением чая. Нормального чая. – Просто немного ностальгирую, – сказала она. – В основном благодарна… за то, что у нас есть. – Она помолчала, наблюдая, как он ходит по кухне и готовит чай, так легко и обыденно; ей редко доводилось наблюдать за этим. – Потому что в следующем месяце будет шесть лет? – спросил Малфой, прерывая свои движения, наблюдая за ней. Гермина утвердительно промурлыкала. – Я просто составляла список людей, которым мы обязаны за тот самый первый год. Драко встал позади нее, положив подбородок на ее кудри, и заглянул в ее ежедневник. – Рональд Уизли в твоем списке? – спросил Малфой с явным недоверием; издал легкий смешок и сжал ее плечи с каким-то собственническим чувством, которое, как она сомневалась, он даже не осознавал. – Мне нужно было увидеть его, чтобы узнать, – просто сказала она. – Тот ужин был ужасным, но мне нужно было увидеть его снова, чтобы понять, что я уже отпустила его. – Гермиона прислонилась к груди Драко спиной. – Я бы не советовал говорить Тео, что он у тебя в списке, – сказал Драко. – Я знаю, но как я могла не внести его? Он единственный, кто отказался сюсюкаться со мной, в то время как остальные обращались со мной как со стеклянной вазой. – По крайней мере, Уизлетта уместна, – задумчиво произнес Драко, когда одна из его рук опустилась с ее плеча, поглаживая руку в маленьких жестах любви. – Джинни была незаменима, – согласилась Гермиона. – Но знаешь, что пришло мне в голову первым? Она упомянула что-то о планировании детей, и я поняла, что мы занимались тем же самым. А потом мы с тобой поссорились. Малфой напрягся, ленивые дорожки замерли вдоль ее руки. – Нам нужно было поссориться, – продолжала она. – Думаю, это все изменило. Гермиона прямо слышала, как скривилось его лицо, когда он бормотал что-то в ответ, принимая ее доводы. – Полагаю, Панси заслужила свое место за то, что проболталась о лишении наследства? – Точно. И твоя мама здесь из-за этих конфет, – его хватка на ее плече усилилась. – Я почти потеряла надежду, когда ты впервые рассказал мне о них. Они помогли. – С таким же успехом можно добавить к этому списку третьего Уизли: Джорджа, за то, что он заразил меня этими гребанными конфетти. Гермиона рассмеялась, принимая его перевод темы на что-то более легкое. Она протянула руку, чтобы взять его за руку, которую он все еще держал. – Я думаю, что это чересчур, в данном случае, – сказала Гермиона. – Только не говори мне, что наш маленький разговор обо всех игрушках Тео в нашей комнате для гостей не заставил твой блестящий мозг поработать задолго до того, как ты собрала все кусочки паззла вместе. Гермиона задумалась. Это было немного натянуто, но она все равно добавила имя Джорджа в список и быстро добавила следующее, как только оно пришло ей в голову. – Блейз, конечно, – сказала Гермиона, шевеля пальцами левой руки. Ее кольцо отражало мягкий свет от камина в соседней комнате; красивое теплое свечение соответствовало красному камню и золотому кольцу. – Кто знает, когда бы я спросила об этом, если бы не его настойчивость. Драко отошел от нее ровно настолько, чтобы он мог взять приготовленный чай, поставить его на стол, и опустился в кресло рядом с ней. Безо всякого намека на утонченность, Малфой подтащил свой стул как можно ближе к ней. Он прошелся пальцами по столешнице, остановившись на ее ежедневнике, который затем подтащил ближе к себе и положил между ними. Затем, как будто это был совершенно нормальный способ сидеть с кем-то, он наклонился и, взяв жену за ноги под коленки, повернул ее так, чтобы ее ноги накрыли его собственные, так, что Гермиона сидела, образуя мостик между их двумя стульями. Она шлепнула его по рукам, которые тут же начали подниматься от колена к бедру вдоль ее фланелевых пижамных штанов. – Ты смешон, – рассмеялась она. – Я еще не закончила свой список. Малфой драматически вздохнул и, как невысказанный компромисс, убрал одну руку с ее бедра, оставив другую на месте, передавая свое тепло через ткань, прямо к ее плоти. – Абраксас Малфой, – объявил он. – Абраксас Малфой? – повторила она. – Твой дед? – Действительно. Если мы раздаем благодарности, основываясь на том, что нам нравится, то я думаю, что нужно вписать моего дедушку в список за его участие в приобретении нашего любимого предмета мебели. Гермиона знала, что он имел в виду это как шутку, логическое заблуждение ad absurdum, которое, как он знал, она изо всех сил будет игнорировать. Вместо этого она улыбнулась. – Абраксас получит свое место, – согласилась она с мужем, добавив имя его деда. – Равно как и Гарри свое. Драко добродушно застонал, в память о прошлом пожизненном соперничестве, которому был положен конец давным-давно. – А мы должны? – пожаловался он, играя свою роль. Гермиона наклонилась в своей странной позе, чтобы поцеловать его. – Конечно, – сказала она, отстраняясь, все еще наслаждаясь мягким теплом его рта. Жар под его рукой на ее бедре нарастал, распространяясь наружу. – Он спас тебе жизнь. – Едва ли. – Почти наверняка. И он защитил Тео. – Технически. Гермиона больше не могла выносить жар его руки на своей ноге. Она вытянула ноги перед собой, не обращая внимания на жалкий звук разочарования, который издал Драко. Она снова переместилась, полностью отказавшись от своего стула в пользу его, оседлав его колени. Разочарование немедленно было забыто. Малфой обнял ее за талию и легонько поцеловал в ключицу. Затем отпустил одну руку, схватил ежедневник и выставил его между ними. – Ты знаешь, кого не хватает в этом списке? – спросил он. – Тебя и меня. Думаю, мы заслуживаем небольшой похвалы. Гермиона уже забыла о своем списке имен, вместо этого уделяя свое внимание его подбородку, скулам, губам, путешествуюя по жесткой линии его лица, которая делала его таким привлекательным. – Я ничего не сделала, – пробормотала она, прижимаясь к его коже. Малфой отпрянул от нее. – Ты, конечно же, шутишь. Ты выжила. Ты дала мне шанс, доказать тебе, что я стою тебя, – рука, которой он все еще обнимал ее за талию, напряглась. – А еще у нас двое прекрасных детей, которые сейчас спят и которых ты подарила мне. – Тогда я думаю, что ты тоже заслуживаешь похвалы за то, что подарил их мне, – прошептала Гермиона, держа его лицо в своих ладонях, наблюдая за его гневом за нее, наслаждаясь яростью, с которой он защищал ее, даже от ее собственного преуменьшения. Она поцеловала его, заметив, как ее ежедневник упал на пол, когда его другая рука запуталась в ее волосах. – Ты нервничаешь из-за следующего месяца? – спросил он ее между поцелуями, поймав ее нижнюю губу зубами, прежде чем она смогла ответить. – Да, – выдохнула она. – Нет. Я не знаю. А ты? Малфой снова прижался губами к ее губам, ощущая вкус языка, зубов и слабой надежды. – Примерно то же самое, – признался он, когда она сделала глубокий вдох, обнаружив, что кислорода между ними катастрофически не хватает. – Если воспоминания вернутся, я должна сказать, что мне нравится идея узнать, каково это, – влюбиться в тебя дважды, – призналась Гермиона, тяжело дыша, прижимаясь бедрами к его бедрам, вызывая у него стон. В ее венах горел огонь, пламя бушевало в ее нервных окончаниях, сжигая любую шальную мысль, которая могла отвлечь ее от вкуса его губ и ощущения его пальцев, скользящих по ее коже. – А если воспоминания не вернутся, – спросил он, целуя ее в ухо, и продолжил тихим голосом, жарко прижимаясь к ее шее. – Тогда я наконец куплю тебе думосброс. Гермиона рассмеялась, она так любила его и то, что они пережили вместе. Она так хотела вернуть воспоминания, но они ей были не нужны.