Последний танец

В этом году январь радовал солнечными деньками. Снег ярко блестел, а на дворе уже спозаранку пищали дворовые детишки. Для них я приказал залить горку, и теперь звонкий и заливистый смех будил меня по утрам. – Сонька! Ты пошто Катеньку забижаешь? – услышал я строгий мальчишеский голосок. – Так она всё одно глухая да немая. Ничего не слышит и ответить не могёт! – отвечал ему звонкий девичий. – И что, что немая да глухая? Не дура же! – протестовал мальчик. Я вспомнил, как когда-то меня так же защищал от детских нападок Сашка, и на душе стало тепло и приятно. От воспоминаний меня отвлекли крики, которые доносились со стороны главной улицы деревни. – М-митька! Ч-что там? – крикнул я в окно. Через минуту в мой кабинет забежал запыхавшийся Митька с красными от мороза щеками. – Почта приехала, Никита Андреевич! А этот дурак Прошка опять упряжь плохо на конях закрепил. Его сани перевернулись и не дают почтовым саням в деревню въехать. Я сейчас добегу до них да письма вам сам принесу. Через несколько минут на моём столе лежали три письма и несколько донесений из Петербурга. Первое письмо было от моей Фикхен. Она рассказывала мне о своей жизни и о том, как ей трудно приходится в своём нынешнем положении императрицы. «Я очень скучаю по тебе, мой милый друг, и всё помню. И наши разговоры о разном, и прогулки, и по-семейному тихие праздники. Всё кажется таким далёким, но таким любимым. Это время для меня было самым счастливым и в этом именно твоя заслуга, мой Ёшик. P.S. Надеюсь увидеть тебя летом в Царском селе. С любовью. Твоя Фикхен» Я очень любил получать от неё письма. Иногда она писала мне придворные новости. Так я узнал, что Катюша Преображенская на одном из балов познакомилась с сыном графа Мечникова, который вернулся в Россию после учёбы в Голландии, и между молодыми людьми вспыхнуло чувство. Теперь баронесса Преображенская готовит их свадьбу, которая будет по осени. Я скучал по Фикхен. Что бы между нами ни случилось, она оставалась очень важным человеком в моей жизни. Я любил её и был благодарен за щедрый подарок. По отъезду из Москвы в моём кармане лежали не только помилование для Бессонова и бумага о восстановлении его титула, но и моя баронская грамота с пожизненным и достаточно неплохим жалованием. Помимо дворянского титула, я получил в дар от Фикхен небольшую деревеньку недалеко от Царского села, ту самую, в честь которой мне дали фамилию. Второе письмо – от Сашки, и прислано оно было из Петербурга. Открыв конверт, я улыбнулся, увидев листок бумаги с отпечатками маленьких детских ручек. Внизу было примечание, написанное кривыми печатными буквами. «Санюшка и Манюшка» – гласило оно. Сашка писал, что благодаря моим связям при дворе и его стараниям, здание больницы в Царском селе построено и ожидает первых пациентов. А сам Сашка сейчас находится в Петербурге, дабы привлечь в неё молодых лекарей для практики. Ещё он писал, что остановился в доме у Максимки и Лизоньки, которые велели мне кланяться и благодарить за то, что я нашёл для них здание фабрики. К лету следующего года они начнут выпускать первые партии мебели и, как и обещал Максимка, он пришлёт мне лучший гарнитур. Лизонька снова беременна. Повитуха обещала, что родится мальчик. И уж его точно назовут Никиткой, в мою честь. Я быстро пробежал глазами донесения и с улыбкой открыл последнее письмо, от Джакомо. Он писал, что продолжает свои путешествия по миру и успел побывать во многих экзотических странах. «Но самой удивительной и изумительной страной для меня остаётся Россия. Меня покорила красота природы, и мне очень хотелось бы посетить её именно зимой. Так что через год жди меня в гости, mio caro ragazzo! Хочу увидеть тебя счастливым и свободным. И отказа не приму! Твой Джакомо К.» Я потянулся, хрустнув затёкшей спиной, и поднялся со стула. – Никита Андреевич! Чего вы как дитё малое? Опять не жрамши, не сра… – я строго посмотрел на вошедшего Митьку и тот поправился, – не приняв утренний туалет и не позавтракав, сразу за дела уселись? Идите уже в столовую. Там вам тётка Наталья тряпкой мокрой по заднице-то надаёт, за то что вы ейные пирожки теперича будете холодными есть. Я упросил Фикхен отпустить в Межуевку мою любимую повариху и теперь эта добрая и умная женщина, заменившая мне мать, жила рядом со мной. И хоть я выписал её из Царского не для прислуги, тётка Наталья продолжала готовить завтраки, обеды и ужины, ссылаясь на то, что без работы жить не может. Получив от поварихи лёгкий подзатыльник за опоздание и позавтракав, я собрался на улицу, чтобы проверить, как идёт реставрация местной церквушки, на которую я выделил деньги из своего жалования. – А г-где б-барин? – спросил я у Митьки, который шёл рядом со мной, хрустя прозрачной сосулькой, как леденцом. – Дык оне, как рассвело, кататься на лошади изволили. Вон и шапку свою потеряли, как с деревни выезжали, – Митька вынул из-за пазухи знакомую мне шапку. – Да как ты мог барина отпустить по морозу и без шапки? – выпалил я, от возмущения забыв о заикании. – Дык он, как вихрь, мимо меня промчалси. Я и ахнуть не успел, – насупился Митька. – В-вели мне Лу-лу-чика с-седлать, – приказал я ему, – а я п-по-ка до це-церкви с-схожу. Про-оверю как там, да ч-чего и з-за ним поеду. – И не забудьте чего мне обещались! – напомнил мне Митька, отдавая шапку. По приезде в Межуевку Митьку настигла любовь. Да не абы к кому, а к приёмной дочери местного священника отца Никодима. Ефросинья оказалось девушкой умной и образованной. Поначалу она не воспринимала Митьку всерьёз и всячески подтрунивала над лопоухим и конопатым парнишкой. Но, вспомнив мои уроки этикета, Митька обаял Фроську галантными манерами и знанием любовной поэзии. И теперь вот просил, чтобы я посватался от его имени, до икоты боясь грозного чернобородого священника. Через полчаса я уже мчался по заснеженной дороге в сторону леса, куда, по словам Митьки, направился барин, чтобы проверить силки, расставленные накануне. Я смотрел вдаль и вспоминал такую же заснеженную дорогу годом раньше. Дорогу, по которой я торопился в надежде спасти свою любовь. Лишь через три месяца я нагнал колонну, в которой вели ссыльных. Я с ужасом смотрел на длинную серую вереницу оборванных и усталых людей, закованных в тяжёлые кандалы, пытаясь найти среди них Бессонова. Подъехав к офицеру, который руководил конвоем, я протянул ему бумагу, подписанную Фикхен, и с замиранием сердца ждал, пока он её прочитает. – Бессонов? Гришка? Да тут он. Езжайте за ентим солдатом. Он вам его покажет. Я расслаблено выдохнул, узнав, что Гришка жив. Проезжая мимо вереницы узников, я вглядывался в серые и измождённые лица. У некоторых были отморожены уши и носы, у других из-под железных оков на белый снег капали яркие капли крови. – Вон там Бессонов. Крайний в первой колонне, – сказал солдат, ткнув пальцем в спину одного из заключенных. Я подъехал ближе и не узнал своего Гришку. От прежнего Фаэтона не осталось и следа. Потухшие глаза и свежий красный рубец от нагайки на левой щеке вызывали жалость. Он был одет в рваный, потрёпанный сюртук и облезшую шкуру, когда-то бывшую шубой. И только ярко-рыжий клок волос, выбивающийся из-под войлочной арестантской шапки, напоминал, кто находится передо мной. Гришка поднял голову и, узнав меня, улыбнулся потрескавшимися от мороза губами, а в его глазах блеснули слезы. Я гнал Лучика вперёд по дороге, вдыхая свежий морозный воздух полной грудью. Увлёкшись прекрасными видами и быстрой ездой, я не сразу заметил огромный сугроб у нас на пути. Лучик громко всхрапнул и взмыл в воздух, перелетая его, чуть не выбросив меня при этом из седла. Я охнул и вцепился в поводья что было сил. В тот же момент сильные руки схватили меня поперёк груди, не давая упасть с коня. – Спужался? – услышал я знакомый голос. – Эх, ты… ёжик, ни головы, ни ножек! – засмеялся Гришка, перехватывая поводья из моих рук и останавливая Лучика. – Сколько на коне ездишь, а всё никак не научишься прыгать через препятствие. Я смотрел в его смеющиеся глаза и любовался открытой и доброй улыбкой. А в ярко-рыжих волосах моего Фаэтона, как и прежде, путались яркие лучи зимнего солнца.