Последний танец

Пожилой камергер долго листал бумаги, черкая в них пером какие-то пометки и, тяжело вздохнув, вынес свой вердикт: – В ближайшие дни у Екатерины Алексевны всё расписано по минутам. Так что до коронации вы с ней встретиться не сможете, Никита Андреевич. – Да вы хоть знаете, кто перед вами? – взорвался Митька. – Никита Андреевич Межуев – крестник и близкий друг великой княжны! Он самолично принимал участие в перевороте и был ранен, когда Катерина Ляксевна объезжала полки! Да ежели цесаревна узнает, кого вы к ней не пустили, она вас на множество камер-юнкеров порвёт! – Ничего не могу сделать для вас, – снова вздохнул камергер и отложил перо в сторону, – она и так целыми днями то послов, то ходоков встречает. Сейчас у неё генералы заседают. Через час обер-маршалы пожалуют. А вечером у неё примерка праздничного платья для коронации. Мне даже ужин вписать некуда. В этот момент двери канцелярии открылись, и на пороге появился Григорий Орлов. – Никита Андреевич! Дорогой ты мой! – Орлов заключил меня в крепкие объятья, от коих я застонал от боли. – Прости великодушно. Силушку не рассчитал, – отпустил меня Григорий Григорьевич и внимательно оглядел. – М-да… видать, наши доктора правы были, здорово тебя тогда подстрелили. Вижу, как сильно ты сдал. Ты и ранее худобой страдал, а сейчас вообще кожа да кости остались. Катюша уж больно переживала за тебя, каждый день о твоём здоровье спрашивала. А депеши, что твой слуга писал, я ей лично передавал. Когда ты очнулся, она приказала вина открыть и всем пить за твоё здоровье. – Григорий Григорьевич, – обратился к нему Митька, сняв шляпу и кланяясь в ноги, – помогите до цесаревны попасть моему хозяину. Дело у него к ней неотлагательное. – А что, Савелий Петрович вам в этом не пособил? – сердито глянул на камергера Орлов. – Дык, Григорий Григорич… – замямлил тот, – ни одного окошечка в её распорядке нету! – А вот я сейчас сам и найду, – грозно рявкнул Орлов и выхватил из рук испуганного камергера бумаги. – Как же нет окошка? А сегодня между тремя и четырьмя часами дня? – Окститеся, Григорий Григорич! – взмолился камергер, – там время оставлено, чтобы она отдохнула и чая попила! Пожалейте вы её, батюшка… – Вот со старым другом чаю и попьёт, – подмигнул мне Григорий Григорьевич и, бросив взгляд на багаж подле меня, спросил: – А это не картина ли, что ты писал? – Она самая, – ответил за меня Митька. – Никита Андреевич хотел её преподнесть Катерине Ляксевне, в знак своей любви и преданности. – Картину я ей сам отнесу, а вам распоряжусь комнату для отдыха организовать и обедом накормить. Чай, устали с дороги. А к нужному времени лакея пришлю, он вас к Катюше и отведёт, – сказал Орлов и, взяв мою картину, вышел из комнаты. Я так и не смог поесть и поспать, как ни упрашивал меня Митька. Он даже устроил для меня целый спектакль за столом, исполнив нелепый танец куриными ножками и распевая «Барыню» дурным голосом. Я был благодарен за всё, что он для меня делал, но от волнения еда не лезла в меня, а глаза не закрывались для сна. Наконец, в дверь постучали, и статный молодой лакей в зелёной ливрее вошёл в комнату и, поклонившись, объявил: – Никита Андреевич Межуев! Вас ожидает великая княжна Екатерина Алексеевна в аудиенц-зале. Прошу пройти со мной. Я несколько минут постоял у дверей зала, собираясь с мыслями и, наконец, решительно шагнул внутрь. Екатерина Алексеевна стояла у окна, внимательно разглядывая мою картину. За то время, что я её не видел, она сильно изменилась. И эти изменения были не внешними, а, скорее, внутренними. Передо мной стояла величественная и сильная женщина. От той беспомощной и испуганной Фикхен, которую я помнил, не осталось и следа. Екатерина держалась гордо, словно античная статуя, высоко подняв голову и распрямив плечи. В её взгляде светилась царственная сила, от которой на меня напало оцепенение. Екатерина Алексеевна повернула голову и, увидев меня, одарила ослепительной улыбкой. – Мой мальчик! – воскликнула она, и выражение её глаз изменилось. В них заиграли искорки радости и нежности. – Как же я рада тебе! Мне так не хватало моего милого Ёшика! – и она протянула мне руку. Я кинулся к ней и, упав на колени, коснулся губами её руки. – Встань, дорогой, – попросила великая княжна и помогла мне подняться, – давай лучше обнимемся как старые добрые друзья. Я прижался к ней и через плотный корсет почувствовал, как бьется её сильное сердце. Это была моя Фикхен! Милая, добрая, нежная и заботливая. Она обнимала меня и рассказывала, как перепугалась, когда я упал с лошади. Как кинулась ко мне и звала на помощь Орлова. Как мучилась неизвестностью, когда ей пришлось ехать дальше, оставив меня на попечение военных докторов. Выговорившись, она отпустила меня и, показав глазами на картину, сказала: – Это просто восхитительно, милый! Из тебя получился прекрасный художник. Я прикажу повесить твоё творение у себя в покоях, чтобы частичка тебя всегда была рядом со мной, – Фикхен внимательно посмотрела на меня и нахмурилась. – Отчего я вижу грусть в твоих глазах? Тебя что-то беспокоит, мой мальчик? Я снял с пояса доску и быстро написал на ней два слова: «Где Бессонов?» Лицо Фикхен тут же изменилось и стало каменным, а в глазах блеснули льдинки злости. – Не переживай, Ёшик, – процедила она сквозь зубы, – это рыжее чудовище больше не побеспокоит тебя. Я лишила его всех званий и сослала в Томские тюрьмы по этапу. Надеюсь, он не дошёл до места назначения и сейчас гниёт где-нибудь в Сибирских лесах! Эти слова ударили меня, как тяжёлый кузнечный молот. Ноги подкосились, и я рухнул коленями на холодный мраморный пол залы. Внутри прозвучал оглушительный залп, словно тысячи пушек одновременным выстрелом разнесли вдребезги моё сердце. И от нестерпимой боли я закричал… Я кричал этой величественной женщине о том, что люблю Гришку, и что не могу без него дышать. Не могу без его поцелуев и объятий. Я кричал, что он моя жизнь, моя судьба и моя единственная любовь. Что без него не вижу смысла своего существования, и что для меня нет добрее, умнее и благороднее его. Я сорвал с себя брошь и, сжав её в ладони, пытался донести до этой холодной мраморной Афины, что для меня есть только один бог. И это он, мой прекрасный Фаэтон, который согревает меня своей огненной любовью. Видимо своим мычанием и слезами я напугал её. Екатерина Алексеевна сделала шаг назад и прижала руки к груди. Выбившись из сил, я схватился за сердце и нащупал за воротом камзола тетрадь с рисунками. Рванув его и выхватив тетрадь, я кинул её к ногам великой княжны. – Что это? – она удивлённо посмотрела вниз, и я заметил белый клочок бумаги, выпавший из тетрадки. Это было письмо Гришки, которое он когда-то написал мне в Царское село. Екатерина Алексеевна нагнулась, подняла листок и, подойдя к окну, начала читать послание. С каждой прочитанной строкой её лицо менялось. Сначала удивлённо приподнялись брови, затем глаза расширились от изумления. – Милый… – выдохнула она, откладывая бумагу в сторону, – выходит, что всё это время вы были вместе? Я-то, дура, думала, что ты мучаешься… А ты просто жил своей любовью и Бессонов разделял её с тобой? – она подошла ко мне и, протянув руки, помогла подняться с колен. – Что же я наделала? Вместо благодарности за твою преданность и многолетнюю дружбу я сделала тебя несчастным! Как я могу всё это исправить? Я взглянул ей в глаза и, собравшись силами, с трудом произнес: – От-пус-ти… – Хорошо, – вздохнула она, – только с одним условием. Подари мне танец. Хочу станцевать с тобой напоследок. Это был странный вальс. Мы в полной тишине кружились по пустому залу, и Фикхен, моя Фикхен, шептала мне на ухо ритм, как когда-то, далёким зимним вечером в Царском селе: «Раз-два-три… Раз-два-три…»