Кровь мадам Дюпэн

Она проводила пальцами по тоненьким рамам на окнах с тонким слоем инея. Было холодно, действительно холодно. И если на улице, за пределами этой роскошной кареты, сыпал пушистый, невесомый снег, искрясь своим блеском и радуя окружающих, то… В её душе был замерзший Ад. Самое настоящее ледяное пекло. Два таких похожих внешне действа, а таких разных, если докопаться до сути. Маринетт провела замерзшими подушечками пальцев по холодной раме ещё раз и горько усмехнулась. Поездка домой после очередного обязательного мероприятия — сборища леди, желающих обсудить очередные сплетни этого месяца, — длилась нестерпимо долго. Словно лошади били копытами по морозной земле впустую, а старый кучер, весело щебечущий со своими любимицами, в действительности лишь бездельничал. В какой-то момент показалось также, что и пейзаж за окном нагло, совершенно подло лжёт. Из-за обилия белого покрова на густых деревьях, казалось, будто всё одинаковое. Мелькали ли дома, проходили ли люди? Честно? Она не помнила. Лишь в памяти застыл момент, когда садилась в карету, спешно захлопывая дверцу перед носом тучной леди, всеми силами пытающейся её удержать подольше на чаепитии. Она была очень вежлива и забавна. Да вот только… на счастье у Маринетт не было права. Ни единого. И веселье теперь ей не по плечам, и беззаботная жизнь. Она отобрала всё, что могла у другого человека. Тогда какой смысл сидеть и продолжать пользоваться благами той души, которая и ведать не ведала о своих богатствах? Хмурые, по-зимнему серые и морозные тучи клубились над особняками в посёлке с раннего утра. Но теперь это начинало раздражать. Дорога тянулась, словно старый клубок нитей, которому не было конца. А из-за того, что вечерело достаточно быстро, у Маринетт даже не было возможности выйти на улицу и хотя бы побыть наедине, прохрипеть горничным, что хочет прогуляться в саду. А ещё сидеть до посинения на холодной скамье у самой дальней посадки с замерзшими грушами. Маринетт обхватила себя руками, всё также отстранённо наблюдая, как за окном продолжают сыпаться белые пушинки-снежинки. По мере того, как снегопад увеличивался, Маринетт начинала хмуриться сильнее и сильнее. Она любила эти морозные капельки, бьющиеся о стекло. Они напоминали что-то эфемерное и невинное. Совершенно волшебное. Хотелось постоянно касаться их, любоваться ими и бесконечно наблюдать, как они спокойно кружат вокруг её головы. В такие моменты вспоминалось раннее детство, когда она только учила светский этикет и постоянно донимала Габриэля расспросами о всём, что только попадалось к ней в поле зрения. И он отвечал. Может сдержанно, может нехотя. Может делая вид, что устал. Но никогда — наказывая или повышая голос. Он всегда запрещал гулять допоздна на морозе вместе с горничными, а когда она — юная и слегка капризная леди — отказывалась, то приходил забирать её сам. — Вам следует быть расторопнее, мисс, — тихо сказал спокойный мужчина. — Но я хочу поиграть, папочка! — надувшись, говорит девочка. Затем беззаботно и доверчиво прижимается к ноге высокорослого мужчины с безразличным взглядом. В тот момент ей казалось, что глаза его блестели также искренне, как и её собственные. А теперь, вспоминая прошлое, Маринетт не могла понять: было ли это отблеском её наивного и разыгравшегося воображения или же просто простой надеждой. В далёких воспоминаниях всё ещё мелькали голоса, косые взгляды. И стучало сердце с бешенным ритмом. Иногда — от страха, иногда — от какого-то до одури щенячьего восторга. И всё же… Это было предначертано не ей. Все белые стены и роскошные подарки, все внимательные преподаватели и похвала за успехи. Каждый камень в её серьгах или колье. Она была их не достойна. Это должно принадлежать Адриану Агресту. Вот только странного юношу почему-то забросили на задворки мира. Оставили на границе миров, но не дали шанса на самостоятельную жизнь. Маринетт хорошо помнила, как когда-то одна из горничных рассказала другой за вечерними посиделками на кухне, что был у Габриэля Агреста сын и прекрасная жена, похожая на ангела. Однако она погибла вместе с ребёнком — карета упала с обрыва во время путешествия, а Габриэль в то время был в разъездах. И, если припомнить, между обломков нашли только женское тело. Теперь Маринетт была уверена, что случайностью здесь и не пахло. А уж тем более — трагическим происшествием. Это было убийство. Вот только сына Габриэль оставил по какой-то причине. Оставил и забыл. Чувство, снедающее тело, продолжало отравлять даже мысли. На конце пути Маринетт уже точно казалось, что даже дышать этим чистым воздухом она права не имеет. А всё потому, что одинокий брюнет всё также гниёт в темнице. Было совестно зайти к нему. Даже подумать, что имеет на это право. Однако в одном Маринетт всё же была уверена — она заберёт его оттуда, любым способом. Зачем? Наверное, по долгу сердца, по велению страдающей от угрызений совести души. Зачем? Нужно. И это обязательство, возложенное на хрупкие плечи, было, наверное, самым важным решением в её недолгой и пустой жизни. Самым трепещущим и волнующим. Самым искренним. Нужно, правда нужно. Маринетт Дюпэн, в конце концов, никогда не была леди Агрест. Она была дитём Сабины и Тома Дюпэн, она была сиротой-маркизой с наследством, пользоваться которым не имела права. Она была обманута и стала замужней леди Мари, чья жизнь была настолько никчёмна и тосклива, что хотелось повеситься ещё в начале этого хлипкого пути. А затем она была вдовствующей герцогиней, которую все неизменно жалели и жаждали заполучить хоть толику её внимания для будущих корыстных целей в этом светском, затхлом от сплетен и интриг обществе. Это всё — она. И ни разу не Маринетт Агрест. У неё не было имени. Теперь у неё был долг. Карета затормозила, а мысли прояснились, словно по щелчку открывающейся дверцы.

***

Маринетт разглядывала пейзаж сквозь густую пелену осыпающегося на землю снега. Он был такой пушистый и сияющий, что занятие оказалось совершенно бесполезным. От этого обилия белого оттенка глаза начали покалывать. По прошествии долгого времени, проведённого у окна, она поняла одно: на самом деле, она просто хочет увидеть знакомый силуэт. Не во тьме и мраке ночи. А в светлом ореоле этого невинного сияния, подаренного наступлением зимы. Ей хотелось отдать свою свободу тому, кто не знал её вовсе. Так было нужно. Вот только как будет правильно? Когда будет? Девушка вздохнула, отворачивая голову в сторону. Зимняя сказка. Сможет ли она подарить её, сможет ли осуществить? Как выпустить человека из темницы, вывести из особняка незамеченным, отдать свои сбережения и при этом не попасться? А ещё миллион и один вопрос оставались и вовсе без ответа. Сердцу хотелось кричать, но умом она понимала: надо ждать. И в этом, как окажется позже, не было её ошибки. Она была права. Надо ждать. В дверь постучали и после сухого «войдите», брошенного Маринетт так и не повернувшей голову в сторону шума, на пороге появилась миловидная девушка. — П-простите, леди Маринетт, — тихо пробормотала Роуз в привычной манере. — Я сделала то, что вы меня просили. Глаза девушки наполнились волнением, смешанным с предвкушением. И опять ноющее чувство в груди дало о себе знать. — Вот одежда, которую носил в молодости мой отец. Надеюсь она подойдёт. — Безусловно, — Маринетт поспешно вскочила с места и побежала на встречу к горничной. Тёплое место, которое она облюбовала на диванчике у окна, тут же впало в немилость. Оно уже не было интересно. А вот старенький свёрток в подрагивающих руках странно согревал. — На прикроватной тумбочке лежит конверт, — сказала Маринетт, пряча одежду в шкаф. — Возьми его, это мой тебе подарок. Роуз удивлённо посмотрела на хозяйку. — Вы в порядке, моя госпожа? — с беспокойством произнесла блондинка. Она подошла к столику и прижала конверт к груди. Её положение было слишком шатким, чтобы отказываться от вознаграждения. И всё же, когда она открыла конверт, её глаза округлились в удивлении. — Это слишком много, госпожа! — воскликнула Роуз, всё ещё таращась на множество купюр. Маринетт отмахнулась. — Со мной всё в порядке, даже более чем. А это, — она ткнула пальчиками в сторону денег, которые прижимала Роуз, — всего лишь плата за старания. Ты хорошо работаешь. Бери, это меньшее, что я должна сделать. Роуз низко поклонилась, чувствуя безмерную благодарность. — С-спасибо, — пискнула блондинка, поднимая голову. — Вы… тоже много делаете для меня, госпожа. Это было искренно и без капли лжи. И Маринетт хорошо прочувствовала это тёплое ощущение на теле, которым её обволакивал взгляд горничной. Хоть кто-то был счастлив в этот момент. И это было хорошо. Потому что… Сама она была не в порядке. Совсем. Она не спускалась в подвал несколько недель и изнывала от раздирающих душу ощущений, собиралась с силами, чтобы освободить из плена дома Агрестов человека, который в будущем, возможно, его и разрушит. На это не имело никакого значения. «Почему же раз за разом возвращаюсь в тот вечер? Почему вспоминаю, как мне было неловко… Его имя…». Мысли путались. Она не имела права даже привязаться к нему, даже подумать о том, чтобы быть прощенной. Если бы она была более любознательна, более строптива. Если бы показала сразу настоящий характер лже-отцу, то… Возможно этот темноволосый ангел был бы уже на свободе.

***

Он дышал тяжело, рвано и обдирая горло всё сильнее с каждым хрипом. Но боль не имела для него никакого значения, ведь он был знаком с ней с рождения. Отрепье. Кажется, так называл его человек, называющий себя хозяином дома и него самого. Он ненавидел Адриана, презирал и чувствовал к нему какую-то яростную одержимость. Чтобы страдал. Чтобы голодал. Чтобы знал своё место и… никогда — никогда! — не выходил за пределы темницы. Чтобы ему было больно так, как никому другому. Адриан не знал, что это значило и почему так должно было быть. Кажется, он сделал при рождении что-то плохое и, вероятно, за это его должны были наказать. И успешно этим занимались многие годы. Но брюнету казалось, что это правильно, другой модели поведения он никогда и не видел. Только страх в глазах окружающих. Только ужас и презрение, отравляющее его тело до самых костей. До неё. Странной девушки с иссиня-темными волосами и глазами цвета неба. Он видел небо сквозь старое окно сбоку темницы не так часто, но этого хватало, чтобы запомнить бесконечное сияние ночи. Оно согревало его, когда он закрывал глаза, оно пробуждало, когда спать уже было невозможно. Он пресытился даже этим. До неё. Теперь только эта девушка, эта леди имела значение. С мыслями о ней он засыпал, с этими же думами и просыпался. Она рассказала ему много нового. Она помогала изучать мир. Конечно, когда-то он выбирался за пределы темницы, но возвращался назад, ведь так было правильно. Так должно было быть. Именно такую модель поведения он знал с рождения. Грешник, низвержений небесами, — он тот, кому суждено сгнить за старыми прутьями, но… До неё. До теперь. Тревожный взгляд незнакомки пытался намекнуть на неправильность происходящего. И Адриан искренне пытался разглядеть сквозь пелену тайн и недосказанности, что бы это могло означать. Ведь беспокоиться не было о чём. Он был наказан и считался монстром. Тогда чего же грустила леди Дюпэн? И… почему она больше к нему не приходила? — Почему вы больше не приходите ко мне, леди Дюпэн? Я сделал что-то не так и вы не хотите видеть меня? — прохрипел он в пустоту. Пустота не ответила, да и не надо было ему слышать её насмешек. Адриан просто хотел видеть лазурные глаза во мраке ночи. Вдыхать этот свежий цветочный аромат, пробивающихся даже сквозь всю эту плесень. Чувствовать, как бьётся её хрупкое сердце, как она дрожит. Как вздрагивает при каждом его движении. — Нет, — жестко бросил брюнет. — В таком состоянии я могу навредить ей. Снова… Он посмотрел в потолок, очертил взглядом слой пыли и грязи на полу. Безразлично черкнул пальцами по бетонной поверхности и жестко усмехнулся. А затем медленно, покачиваясь со стороны в сторону, встал. — Я могу… справиться с голодом. Здесь, за этими прутьями. И останусь здесь, как и всегда. Но… Его зелёные глаза вспыхнули во тьме. Он чуял её запах. Даже сквозь столько преград. — Но я слишком хочу видеть тебя, Маринетт Дюпэн. Огромная цепь на дверях темницы с треском рассыпалась, превращаясь в груду осколков. Словно это был пустяк. Точнее, это и был пустяк — просто ничтожная мелочь, если так подумать. Есть ли мир за пределами этих прутьев, есть ли счастливая жизнь, есть ли доброта к нему… Адриану было всё равно. Ровно до того момента, пока девушка с обеспокоенным взглядом смотрит на него. Они всегда были в метре друг от друга. Адриан жадно потянул носом воздух, расправляя плечи. А затем сделал шаг вперёд. К ней.

***

В комнате было темно и прохладно. Лишь лунный свет указывал дорогу к её огромной постели. Однако шёл Адриан по велению сердца. А, быть может, и просто по запаху. Её длинные локоны разметались по подушке, а руками девушка невинно прижимала к себе край одеяла. И, кажется, нашёптывала… его имя. Брюнет вспыхнул, подходя поближе. Девушка и правда шептала одними губами «Адриан… Адриан». — Что же вам снится, моя леди? — вздохнул молодой человек с теплом во взгляде. Кончиками пальцев он провёл по её плечу, боясь даже прикоснуться к тёплой коже полноценно, ведь девушка могла испугаться и тут же покинуть мир сладких снов. Хотелось верить, что с трепетом на устах она произносит его имя лишь потому, что дрема была приятная. Девушка выглядела совершенно не так, как раньше. В этот раз на ней была лишь тонкая ночная рубашка, а волосы не были собраны в причёску. На ней не было макияжа и украшений. И преградой между ними в этот раз было лишь одеяло, которое тут же захотелось почему-то с неё содрать. Но было здесь, за пределами стен и ещё кое-что лишнее. Адриан глубоко вздохнул и его глаза тут же налились красным цветом. Рядом был он. Отец. Человек, который себя так когда-то называл, был именно с этим мертвецким запахом. Гнильца. Брюнет всегда чувствовал её, но сейчас, спустя годы, она заметно усилилась. Габриэль Агрест умирал и остановить это был не в силах. От него несло чем-то неприятным, до такой степени тошнотворным, что даже брюнету с его устойчивостью к запахам при острой необходимости… было противно. Молодой человек закрыл глаза рукой, скривившись. — И всё же, я хочу убить его. Он вдохнул ещё раз. И мираж исчез. Исчез где-то за соседними дверьми и старик, который был его палачом. Вот только девушка уже проснулась. Адриан понял, что не успел покинуть её комнату прежде, чем она откроет свои прекрасные глаза. — К-как ты…? — сипло произнесла она и тут же прижала ладони к губам. Тряхнув волосами, Маринетт спешно покинула постель. Говорить было нельзя. Отец явно может услышать. Да кто-угодно может услышать с этими тонкими стенами. Первое, что она поняла — надо уходить. А выяснять — мираж ли он, настоящие ли её руки, прижимающиеся к её ладони, — она будет позже. Но уйти к двери ей не дали. Крепкая мужская ладонь легонько сдавила её собственную. Адриан качнул головой и потащил её за руку в другую сторону. Маринетт с лёгкостью последовала за ним, не имея сил на сопротивление. Ни физических, ни моральных. И лишь перед открытым окном, сквозь которое уже порядком натрусило снега на её светлый ковёр, они остановились. Тяжело дыша и всё также пожирая взглядом друг друга. Зелёные глаза пылали, неистово впитывая переливы в лазурных очах. В комнате действительно было холодно, снег продолжал осыпаться прямо им под ноги, создавая необычное покрытие и словно разбивая своим сиянием мрак, царивший вокруг. А тепло… тепло в груди было сильнее. Она даже не почувствовала холодок, пробежавший по коже и юркнувший по позвонку. Он даже не обратил внимание на собственные страхи. Потому что… Я не могу на тебя смотреть — не имею права. Я не могу от тебя оторваться, потому что так будет ещё больнее. Сгораю без этого чувства, без этого смятения. Без ноющей боли в груди во время глупой, совершенно странной беседы. Мне невыносимо знать, что пальцы тебя не коснутся, что я не почувствую под своей рукой твой холод или твоё скрытое в глубине тепло. Что она значит для тебя, а что значу я? Могу ли я… прикоснуться к тебе? А если не сделаю этого — умру? Отдать за тебя свою жизнь, наверное, было бы правильно, потому что она мне не нужна. Она всегда была пустая. До теперь. До тебя. Кто же ты? Откуда ты во мне, почему в моём взгляде сияешь? И почему без тебя в этих стенах так тоскливо? Я не понимаю ничего. И не знаю, пойму ли когда-нибудь. Но если ты держишь мою руку… Я упаду за тобой. Их мысли были зеркальными друг другу и отражались в ясных очах так, как могли. Маринетт сделала неуверенный шаг вперёд. Адриан робко протянул к ней свою ладонь, сомневаясь, что благородная леди примет её. Она была грязная, вся в царапинах и явно не была её достойна. И всё же девушка сжала её без колебаний. — Ни один порез на твоей коже не сделает тебя плохим человеком. Никакая грязь внешне не замарает душу, — хмурясь, сказала девушка. Она будто поняла его мысли. Брюнет вздрогнул. Он мало что знал в этом мире, но имел свои маленькие убеждения. Он мало читал, ведь украсть книги было непросто, да и особого смысла в этом не находилось. В конце концов, все его мысли были простые и несуразные. Но почему-то рядом с этой девушкой ему впервые захотелось жить. «Могу ли я сделать это, позволишь ли ты мне? Но если не попробую вовсе — точно умру». А затем порывисто обнял её и потянул на себя. Они полетели вниз из окна. Это была их свобода. Свобода первого выбора.