Пятница

      На улице было сыро и промозгло. Машины сновали туда-сюда, из приоткрытого на проветривание окна доносились бесконечные шумы, создаваемые колесами, рассекающими лужи, писком светофоров и клаксонов. Осень не радовала. Я сидел за кухонным столом, попивая из чашки кофе за проверкой очередной тетради, и в душе радуясь, что могу провести это время в тепле, а не в буйстве непогоды.       Зонта на крючке в прихожей не было, следовательно, Кирилл забрал его с собой, а значит, не промокнет. По крайней мере, я на это надеялся. Он вопреки ожиданиям бесцеремонно отверг моё предложение подвезти его именно сегодня, решив, что будет добираться своим ходом. Некстати было такое решение, конечно. Но чего мастерить из этого драму, если он и так вот-вот уже должен вернуться домой?       Стопка тетрадей близилась к концу, ровно как и кофе в кружке. Словом, во всей квартире царила тихая идиллия, которой было положено стать ещё лучше, — если это вообще возможно, — как только Кирилл переступит порог. Мой Кирилл. Мой маленький вредный мальчишка, вытрепавший мне когда-то все нервы.       Кто бы мог подумать, что все так сложится? Идя работать учителем, я не думал особо ни о романтике, ни о семье, ни о личном счастье, самоотверженно, как мне тогда казалось, бросая себя на алтарь судьбы. Чего таить греха, я был еще юн. Наверняка сейчас это звучит так, будто бы теперь я стал настолько умудренным жизнью стариком, читающим не только лекции о Петровской эпохе, но и вдобавок нотации по поводу и без. Однако это совсем не так. Прошло всего-то несколько лет. А я получил, сам того не зная, всё, о чем мог только мечтать.              Карьера. Опыт. Любимый человек под боком. Не думал раньше, что так бывает, но так действительно было. И во что бы то ни стало, я не готов был теперь от этого отказаться. Ни за что. Не в этой жизни.       Тимошенко переквалифицировался довольно быстро из вредного ученика в моего любимого Кирюшу. Как говорится: зашел в моей личный ад, подружился с бесами, начал с ними сюсюкаться. Так все и потянулось. Наверное, лишь за встречу с ним одним я в который раз могу поблагодарить историю, обожаемую мною с детства.              Я не в праве был наседать на Кирилла с нравоучениями. И не стал. В ВУЗ он поступил в итоге по прошествию пары лет после окончания школы, лишь чтобы получить корочку и возможность открыть собственное дело позже. Начал серьезно заниматься музыкой, потихоньку продвигался. Это было его решение. А я что? А я просто им гордился. Всегда и безоговорочно. И сейчас, сидя в нашей с ним уютной квартире, мне думалось лишь одно: я счастлив и ни о чем не жалею. Именно такое чувство отпечаталось у меня в сознании и сопутствовало всю жизнь с ним. И я надеюсь, будет сопутствовать до самого конца, когда бы он ни был.       Последняя тетрадь отправилась в стопку к проверенным. Раздался звонок в дверь. Я невольно улыбнулся. Как всегда, он вовремя.       Прошоркал до прихожей в тапочках. У Кирилла были свои ключи само собой, но их наличие почему-то он любил игнорировать. У нас был своеобразный ритуал — встречать друг друга на пороге. И это было по правде здорово. Знать, что тебя ждут.       Скрип двери. Теплая улыбка. Мокрая челка моего парня, сложенный зонтик в его руках, с которого капает вода. И я буквально моментально пропадаю.              И сколько лет должно ещё пройти, чтобы я перестал реагировать на этого человека так? Да, наверное, нисколько. Так было и так будет всегда, без преувеличений.              Скольжу взглядом по его силуэту и глаз сам ненароком цепляется за распахнутый ворот куртки. Первая мысль: наругать за то, что снова не надел шарф. Вторая: сейчас же зацеловать насмерть, ибо на этой прекрасной бледной тонкой шее красуется смутно знакомая черная полоска украшения.              — Нравится? — улыбается во все зубы Кирилл, наблюдая за мной внимательным взглядом. Даже не дышит почти. Манипулятор хренов. Явно что-то задумал.              — Очень. — киваю, стараясь не показывать своего дичайшего энтузиазма, чтоб не зазнавался. Но кажется, он и без того всё понимает. — Откуда ты вообще эту штуковину откопал, родной? — наскоро скольжу пальцем по его чокеру, разгоняя мурашки по телу.              — Помните, Евгений Александрович, как я пришел к Вам домой с невыученной темой по истории?              Он резко переходит на Вы, смотрит по-лисьи, заговорщически, будто проворачивает какой-то одному ему известный план. Я сначала приподнимаю одну бровь, затем сощуриваюсь, но правила его игры всё же принимаю. Что же, с этим человеком я готов на всё, что угодно.       — Конечно, помню. В тот вечер ты неплохо получил по заднице и с тех самых пор радовал своими познаниями в истории разительно больше. — хмыкнул я, давая Кириллу наконец войти в квартиру — вернее даже затаскивая его внутрь за руку.              Что поделать, и я не железный. Скучал. Пускай и всего-то день, но скучал. А он такой тёплый-тёплый, мягкий-мягкий и любимый-любимый, что неимоверно хочется дотронуться, обнять, не мороча себе мозги о каких-то формальностях. Но сегодня все по-особенному.              — А что, мой хороший? Хочешь рассказать долги сегодня? — издеваюсь, да. Веду пальцами по его груди. Белая рубашка на нём тоже оказывается какая-то знакомая.              Мысль о том, что я чувствую нечто похожее на дежавю, не отпускает. Впрочем, наплевать, потому что мне слишком много удовольствия доставляет слышать его сбивчивое дыхание, стоит пальцу коснуться оголенного участка шеи. Да, я достаточно хорошо выучил его за эти годы.              — А помните, Евгений Александрович, чем мы занимались потом? — Кирилл обходит мой вопрос стороной, перехватывает руку, крепко сжимая, смотрит из-под ресниц.       Меня откровенно ведет от такого его деланного коварства.       — Та же рубашка, тот же самый чокер… Ничего не напоминает?       — Только не говори, что… — дыхание замирает почему-то. Он смотрит на меня, всем своим видом давая понять, мол, да, я не ошибся. И боже, как же в голове искрит от одного лишь домысла. — Кирюш, если я сниму с тебя эти джинсы, то?..       — То да, именно те самые чулки Вы там и увидите, Евгений Александрович. — он улыбнулся мне так легко и нагло, а у меня чуть сердце не встало от этого взгляда.       Именно в эту настырную улыбку я и влюбился когда-то. Именно ради неё я готов идти на любые уступки и жертвы. Именно её нестерпимо хочется сейчас сцеловать с губ. Но раз уж речь идет о реконструкции события минувших лет, уместен ли будет этот поцелуй, мысль о котором свербит в голове? Пожалуй, нет.              — Боже мой, ты меня в могилу сведешь, котёнок… — я прикусываю щеку изнутри. Дыхание само собой становится тяжелым, пока фантазия услужливо дорисовывает уже знакомые сюжеты.              — И в мыслях не было, Евгений Александрович. — Кирилл улыбается так довольно. Его и самого потряхивает от предвкушения — это видно. — Но раз уж Вы сами спросили про тему из вашей огромной книжки, то нет, я её так и не выучил… Мне кажется, меня нужно за это наказать.              Его зрачки широкие, словно он под чем-то. Готов поспорить, что я сейчас выгляжу не лучше. Ломает, как наркомана. Еле-сдерживаюсь, чтобы пальцы себе не начать выкручивать.              — Ну что, Евгений Александрович? Я был очень плохим мальчиком. Отшлёпаешь меня?              Ума не приложу, как его рот может говорить такие пошлые слова без тени смущения. За годы он отточил навык до совершенства, нужно признать. Но меня все также кроет, будто в первый раз. Иммунитета я выработать к ним, к счастью или к сожалению, так и не смог.              — Уверен, что хочешь этого? — последний шанс, пожалуй, чтобы остановиться. Хотя, кого я обманываю, остановиться я уже точно не в силах.       В глазах Кирилла скачут чертята. И я знаю их всех наизусть, лично с каждым за руку здоровался. Кирилл и сам не откажет. Просто не сможет противостоять желанию.              — Конечно, любимый. Я тебе доверяю. — шепотом обдает ухо, будто пытается не разрушить нашу с ним знакомую обоим игру.              Эти слова куда нежнее любого признания в любви. Я киваю, едва ли не подскакивая на месте, сжимаю его ладонь и утягиваю в спальню, пока Кирилл безропотно следует, наступая на пятки своих кроссовок, чтобы их скинуть в прихожей.       В нашей с ним спальне по-обыкновенному уютно, но мы оба все равно себя чувствуем как на иголках. Годы прошли, сменились антуражи, но только не мы с ним. Методы моего преподавания подвергались нехилой корректировке, я стал более последовательным, но рядом с ним я чувствовал себя всё тем же. Простым человеком, которому дали волю дорваться до объекта вожделения. Только Кирилл больше, чем объект. Он сама цель.              Моя рука сама по себе ложится на его шею, нежно обводя изгибы. Двигаюсь пальцами к скулам, очерчиваю линию челюсти. Он тает под прикосновениями, тянется ко мне всем телом, неровно дыша. Трепет под ребрами оглушает. Кровь в венах кипит, отдавая пульсацией в мозг. Все тело — наэлектризованный провод, я весь — оголенный нерв.              — Не против, если я внесу небольшие коррективы в нашу инсталляцию? — шепчу ему в губы, пока Кирилл выгибается дугой, часто-часто кивая.              — Сделай уже хоть что-нибудь. — практически стонет.              Мне не нужно несколько раз повторять. Я с удовольствием и дичайшим желанием притягиваю его к себе ближе, — хотя, казалось бы, куда еще ближе, — стараюсь раствориться в нём, блуждая руками по торсу, и ненасытно вгрызаюсь в губы поцелуем. Как будто дорвался наконец до воды, мучимый жаждой всё это время.       Кирилл такой отзывчивый к ласке: едва ли не задыхается, с энтузиазмом отвечая на поцелуй. Его пальцы крепко сжимают мои предплечья, не давая и шанса улизнуть. Как будто я могу раствориться в этот момент, не имея даже возможности и желания бежать.              Бежать от него — смерти подобно. За годы он стал моим личным миром, от которого отказаться попросту нельзя никак. Кирилл наверняка этого не понимает, а я даю руку на отсечение каждый раз, обещаясь перед самим собой, что никогда и ни за что не смогу отпустить его, потерять, упустить из виду. Бездумное движение его тела ко мне навстречу рождает практически болезненный рык. Я падаю с ним вместе снова и снова вниз с обрыва в этом поцелуе и готов падать еще сотни, а то и тысячи раз.              Губы сладкие, но глоток воздуха, такой необходимо отчаянный, всё же врывается между нами. Он смотрит с поволокой. В такие моменты я думаю, что он совсем не меняется. Такой же напористый, местами дерзкий и непоколебимый в своих желаниях. Просто до ужаса бесшабашный мальчишка. Мой мальчишка. И это «мой» — самое нежное, что когда-либо прорастало в моей груди.              Тяну за чокер, заставляя поддаться вперед, нежно обхватываю талию, утягивая его к столу. Он следует слепо, послушно. Такой вечно непокорный, шероховатый, преображающийся на глазах, стоит мне лишь слегка приласкать его. Со мной он становится совсем другим, и это пугающе, но так лестно. Сердце щемит, стоит лишь столкнуться с этими нежными голубыми глазами в такой момент — такими доверчивыми. Невинность наиграть возможно, но всё, что следует за нею — нет, это чистейшая правда.       Облокачиваюсь бедром о столешницу, неотрывно смотрю на его лицо. Грудь Кирилла вздымается так часто. Сердце будто вот-вот выпрыгнет, пробивая ребра перед собой. Улыбаюсь. Нежно очерчиваю талию пальцами, спускаясь к ширинке. Хочется зацеловать его всего, но так мы не доберемся до того, ради чего мой мальчик разыграл весь этот спектакль с переодеваниями. Его голубые джинсы летят вниз, на пол. Он аккуратно, по-кошачьи переступает через них, избавляясь вовсе. Сердце пропускает удар и ухает куда-то вниз. Белья на нем нет — лишь те самые чулки, нежно облегающие стройные бедра.              — А это что за импровизация, котёнок? — хрипло тяну, закусив губу и стараясь вовсе не смотреть вниз.              Кирилл следит за моим голодным взглядом, слегка приподняв краешки губ. Он знает, что мне нравится. Но явно не знает, скольких усилий мне стоит не обращать внимания на его обнаженность. Так и подмывает мысль спуститься к тазовой косточке и оставить на ней поцелуй, но я её гоню прочь всеми силами.              — Вам же нравится, Евгений Александрович? — тянет тонко. Чертёнок.              Знал бы он, насколько. Мысли путаются. Вопрос скорее риторический. Смято киваю. Забираюсь ладонями под его рубашку, оглаживая спину. Он млеет, чуть прикрыв глаза, льнёт к прикосновениям. Ну точно котёнок. Чуть нажимаю ему на поясницу, заставляя прижаться грудью к себе, дурею от его запаха, и мягко кладу на собственную ногу. Он отчаянно ерзает, проходясь своим возбуждением по моему бедру, мычит себе под нос, явно не сдерживаясь, и упирается руками в стол, опустив голову и пытаясь отдышаться.              — Маленький мой провокатор… — с улыбкой шепчу, зарываясь пальцами в его волосы и поглаживая кожу головы. Готов поспорить — он улыбается, хоть его лица я видеть, к великому сожалению, не могу. — Подашь мне ремешок, Кирюш?              По его телу бегут мурашки, и я бы соврал, если бы сказал, что мне это не доставляет удовольствия. Глажу по-хозяйски его обнаженные бедра, заставляю подавиться вздохом, когда касаюсь внутренней части. Кирилл протягивает руку к стулу, на спинке которого висит мой ремень. Увы и ах, но досконально повторить наш первый вечер не вышло бы при всем желании, хотя бы потому что на мне домашние штаны, а не брюки. Но это ли не повод сделать всё еще лучше?              Он безропотно передает мне ремень, столкнувшись взглядом. На точеных скулах проступает румянец. Он так невероятно мило смущен. Чуть сгибаюсь, оставляя поцелуй за ушком, и складываю полоску кожи вдвое, щелкнув в воздухе и покрепче захватив пряжку, чтобы она не помешала. В голове несется поток нескончаемых мыслей, сужающихся в общей своей сумме до таких знакомых «хочу» и «мой». Нежно разминаю его ягодицы, чтобы подготовить хотя бы как-то, но признаться, желания во мне слишком много, чтобы сейчас долго размениваться на подготовку.              Кирилл заметно расслабляется под ладонями, чуть ли не урчит от удовольствия, бесстыдно потираясь о мою ногу и выгибая сильнее спину. Хмыкаю. Перехватываю ремень поудобнее и, чуть замахнувшись, опускаю на его задницу, заставив несдержанно простонать.              — И всё же, пригласить тебя на дополнительные было лучшим моим решением в жизни. — он хочет что-то ответить, но не успевает, мыча от нового шлепка. — Да, котёнок. С таким непослушным мальчиком без ремешка не обойтись.              Кирилл призывно подается ягодицами назад. От этого башню сносит, как в первый раз. И я замахиваюсь снова, слушая его протяжный стон и считая секунды, пока тот не превратился еще в скулеж.              — Евгений Александрович, а вы со всеми учениками такое практикуете или я особенный? — сбивчиво, но с явной улыбкой шепчет Кирилл, смотря на меня через плечо.              — Ты — мой любимый ученик. К тебе особый подход. И не нужно обманывать, что тебе не нравится получать по заднице, мой хороший.              Он удовлетворен таким ответом сполна, отворачивается, заговорщически улыбаясь и виляя задом, за что получает новый шлепок.        Чувствую, как его пальцы сжимают ткань моей футболки на спине. Тонкий всхлип и новый удар, заставляющий пальцы у него на ногах сжаться. Моя рука нежно поглаживает его раскрасневшиеся ягодицы. Кожа горячая. Кирилл вытягивается, расслабляясь вновь. Я передвигаюсь ниже, исследую беспрепятственно его тело еле-уловимо, но в самых интимных местах, слушая его тяжелое дыхание.              — Евгений Александрович?.. — с придыханием зовёт Кирилл.       Я улыбаюсь, не отрываясь от своего занятия.              — М?              — Я очень Вас хочу. — он говорит это как-то слишком смущенно для человека, с которым я сплю уже который год, как будто действительно предлагает что-то из ряда вон. А у меня у самого практически тело судорогой сводит от желания войти в него. — Но нужно ведь довести наказание до конца?..              — Ты прав, милый. Но думаю, мы могли бы сделать небольшую паузу.              Кирилл заинтересованно смотрит на меня и тут же распахивает рот в немом стоне, когда я, облизнув собственные пальцы, перемещаю их между его ягодиц. Он мечется, стараясь насадиться самостоятельно, но я этого ему не позволяю. Он разочарованно мычит. Такой трогательный. Улыбаюсь. Скольжу пальцами по колечку мышц, плавно вводя на одну фалангу на пробу палец и чуть двигая им внутри. Кирилл закусывает губу, прикрыв глаза. Его колени чуть подрагивают.       — Ещё… — мольба в голосе лишь распаляет, я делаю пару поступательных движений внутрь, наблюдая за реакцией. — Глубже. — он капризно хнычет, ненасытно подаваясь назад. Я смеюсь.       — Хорошего понемножку, Кирюш. — шлепок заставляет его ойкнуть.              Пальцы тут же исчезают. Ласка перетекает в очередную порцию ударов ремнём. Он взвивается змейкой, стараясь выкрутиться из захвата, но я крепко удерживаю его торс и сжимаю своей ногой его ноги, лишь бы не навредил сам себе. Хныканье чуть болезненное, но остановиться не призывающее. Кирилл не из тех, кто стал бы терпеть. И я продолжаю лить эту сладкую боль, с каждым взмахом ремня впечатывая ее с любовью в его ягодицы.       С ним я чувствую себя сумасшедшим. Виляние его бедер заводит до предела, заставляет метаться и сгорать от невыносимого желания. Так хочется избавиться от оставшейся одежды и просто разложить его на этом столе, что аж скулы сводит. Но ещё больше хочется довести его самого до предела.              Белая рубашка липнет к тонкому телу. Под пальцами чувствую его ребра, мысленно отмечая, что ему не помешало бы набрать вес. Мой мальчик, послушно принимающий сейчас ремень, достоин только лучшего. В голове не укладывается до сих пор, что он может быть настолько поразительным. Хотя, казалось бы, столько времени прошло с тех пор, когда я впервые в него влюбился. Но день ото дня я так и продолжаю в него влюбляться и каждый раз по-новому.       В комнате безумно жарко и с каждой минутой становится горячее от звонких шлепков и его мелодичных непрекращающихся стонов. И я молю Бога, чтобы это длилось вечно.              — Мой самый лучший мальчик. Ты такой красивый, котёнок. Такой послушный — особенно сейчас. Стоит почаще тебя наказывать. — голос сам по себе становится ниже от возбуждения. — Ты же так нарывался, чтобы я тебя выпорол. И вот, ты вновь лежишь на моих коленях. Буду делать это раз в месяц теперь стабильно.              — Это ещё зачем? — между шлепками интересуется Кирилл, постанывая. — Евгений Александрович, а как же я буду сидеть на ваших уроках? Болеть же будет. — наигрывает, но до чего же хорошо.              — И отлично, не будешь зато забывать, что тебя ждёт, если будешь себя плохо вести. Профилактическая порка пойдет тебе на пользу, Кирюш, ты так не думаешь? — несу откровенный неконтролируемый бред, но опаленные вздохи снизу однозначно подтверждают, что я двигаюсь в верном направлении. — Умничка мой. Знал бы ты, как мне нравится, когда ты такой: возбужденный, с красными от ремня ягодицами, готовый на все, лишь бы кончить. Такая шлюшка. Только моя шлюшка.              Кирилл согласно стонет в свои ладони, чувствуя удары и мечась в жаре возбуждения, и то и дело старается потереться о мою штанину, лишь бы облегчить свои муки.              Особенно хлесткий замах выходит совсем случайно — он тут же дергается всем телом, машинально выставив руку, чтобы закрыться от ремня. И тут уж я даю осечку, проворонив этот момент, — случайно несильно заезжаю по тыльной стороне его ладони полоской кожи, от чего Кирилл болезненно охает.              Ремень тут же летит на пол к джинсам. Я плавно опускаю его, мягко развернув к себе лицом и сажая на свое колено.              — Прости меня, котёнок.       Кирилл смотрит на меня без доли обиды. Слегка покрасневшие глаза поблескивают на свету. Щеки румяные, дыхание неровное. Весь он выглядит захмелевшим. Кирилл намеренно трется воспаленными ягодицами с целью ощутить это жжение. И черт возьми, он совсем всё-таки не меняется. Кириллу нравится чувствовать себя наказанным, а мне нравится он сам — любой, такой неправильный и отчаянный в своих желаниях.       Ощутимо сжимаю одной рукой его красную задницу, заставляя зашипеть, а другой ловлю его ушибленную кисть, мягко целуя косточку на ней.              Он смотрит так растерянно и одновременно любовно. Тяжело дышит, сведя уголки бровей. От одного взгляда на него сердце тает.              — Иди ко мне, маленький.              И он льнет в мягкие объятия, разрешает себя целовать, прикрыв глаза. Его преданность — самое дорогое сокровище, что я когда либо получал и получу в жизни.              Языки сплетаются, я кусаю его нижнюю губу, слегка оттягивая, а сам продолжаю его ласкать руками. Хочется проникнуть в него полностью, забраться ему под кожу и жить так вечно — неразрывно, вместе. Мое возбуждение недвусмысленно упирается ему в бок. Кирилл сладко стонет мне в губы, обвивая руками шею.       — Хочу к чертовой матери сорвать пуговицы на твоей рубашке… — говорю, глотая воздух между поцелуями.              Спускаюсь к его шее, буквально вылизывая её. Он судорожно вдыхает, подставляясь, сжимает до боли моё плечо. Останутся следы, но на это сейчас так плевать.              — Давай. Ни за что не останавливайся, Евгений Александрович, иначе… — Кирилл с наслаждением закатывает глаза. — Иначе я не знаю, что я с тобой сделаю…              — Значит, куплю тебе потом новую рубашку.              Не успевает он слова вставить, как я быстрым жестом дергаю в разные стороны концы его бедной рубашки. Ткань жалко трещит, и на пол с постукиванием падают пуговицы, рассыпаясь по паркету. Я тут же припадаю губами к его груди, оставляя дорожки поцелуев. Кружу языком вокруг сосков, кусаю, зализываю, целую — и так по кругу. Он срывается на жалобный скулеж, старается толкнуться бедрами вперед, но выходит не очень успешно. Кирилл зарывается пальцами мне в волосы, откинув голову назад, позволяет с собой делать все, что только захочется, покорно постанывая от каждого моего жеста.              Я сажаю его на стол, сам нависая сверху, продолжаю свою сладостную пытку. Сам ее и начал. Он слегка морщится от трения стола с его напоротой задницей, трепещет подо мной, требовательно царапает спину, забираясь под футболку, просит о большем. А я и рад ему это большее дать.              — Долго ещё будете любоваться или уже трахнете меня, Евгений Александрович? — Кирилл кокетливо ухмыляется, видя, что и сам я выгляжу загнанно.              Такое сложно не заметить.       — Аккуратнее с желаниями, Кирюш. Мне невероятно хочется взять тебя грубо.       Он лишь улыбается на мои слова, закусывает губу и тут же одним взмахом кладет свою ладонь мне на пах, заставляя подавиться воздухом.              — Я этого и добиваюсь.              Слова излишне. Я с полурыком подхватываю его со стола, подсаживая так, чтобы он обвил меня руками и ногами, и несу к нашей кровати. Терпение лопается, как мыльный пузырь. Кирилл падает на мягкую простынь, в нетерпении ерзает, кидая туманные взгляды. Весь мир сужается сейчас до него и его удовольствия. Белая рубашка так и продолжает лоскутами висеть на нём. Чулки щекочут моё воображение. Я ловлю его ногу, оставляя наскоро поцелуй на щиколотке, и тут же рывком снимаю с себя домашнюю футболку.              Штаны опускаются на пол прямо вместе с бельем, высвобождая уже болезненно возбужденный орган. Подхватываю Кирилла за талию, заставляя перевернуться ко мне спиной. Он не перечит, покорно выгибается, давая прекрасный обзор. Ягодицы красные, прикосновения к ним оставляют белые следы на коже, анус призывно пульсирует. Слепо ищу смазку на тумбочке у кровати, почти что не глядя, выдавливаю себе на пальцы прохладный гель и даже забываю слегка разогреть, из-за чего Кирилл охает от контраста температур.              Растягиваю его быстро, даже дерганно. Он послушно расслабляется, шумно дышит, подмахивая бедрами. Когда три пальца уже без проблем входят в тугое тело, я наконец прекращаю кусать губы до крови и вхожу в него под аккомпанемент стонов.              Внутри узко, жарко и приятно. Однако в сто раз приятнее становится от одной мысли, что это происходит с самым любимым человеком на этой планете. Толкаюсь резко, что аж у самого перед глазами звездочки сверкают, и вдруг слышу надрывный, но вполне удовлетворенней полувскрик.              — Нашёл, получается. — хмыкаю, видя, как он буквально растекается по постели, припав грудью к простыне. — Не сдерживайся, родной.              И тут же срываюсь на бешенный темп. Минуты воздержания дают свое: пальцы почти до боли сжимают бедра Кирилла, пока его стоны разносятся по всей квартире. Я практически вбиваю его в кровать. Он комкает в руках простынь, поджимает пальцы ног, не сопротивляясь. И это дает мне полную свободу действия.              Соседи наверняка будут жаловаться и косо смотреть. Но сейчас на это наплевать. Всё это будет потом. Кирилл подо мной слишком искренен в стонах, лишь слегка заглушаемых матрасом. Я не сдерживаюсь и отвешиваю звонкий шлепок по его уже напоротой заднице, из-за чего он вскрикивает.              Жар по телу ползет, неминуемо приближаясь к голове. Стоны Кирилла стоят в ушах — становятся даже чуть сиплыми. Мой мальчик явно чуть сорвал голос. И я протяжно мычу от удовольствия. Эмоции захлестывают.       Разрядка близится неумолимо, и мне стоит больших усилий остановиться и оторваться от такого желанного Кирилла. Он выглядит настолько по-блядски в этот момент, что словами передать этого бы не получилось. Растерянно оглядывается, чувствуя неожиданноую пустоту внутри вместо былой заполненности, загнанно дышит, ничего не понимая.              — Ляг на спину. — всё, на что меня хватает.              Кирилл послушно перекладывается. Его член стоит колом и сочится, но прикоснуться к себе он даже не пытается. Действительно ждёт того, что я скомандую сделать. И от этого дух захватывает.              Я вопреки его ожидаем перебрасываю одну ногу через его тело, нависая сверху. Наклоняюсь к его животу, чуть прикусывая выпирающие тазобедренные косточки, не дающие мне покоя с самого начала, и обхватываю рукой сразу оба члена под внимательный взгляд Кирилла.              — Евгений Александрович… — было начинает он, но тут же застывает, просипев на грани удовольствия, когда я начинаю двигать рукой.              — Расслабься, любимый, и просто получи удовольствие.              Надолго нас обоих бы не хватило. Любуясь дрожащими ресницами Кирилла, теряя недодуманную мысль на полуслове, я изливаюсь первый с громким стоном и тут же, чуть придя в себя, припадаю губами к его члену. Он дрожит мелкой судорогой не в силах что-то сказать или возразить, стоит мне вобрать на всю длину орган. Пары фрикций хватает сполна, чтобы почувствовать, как горячее семя стреляет мне в горло. И черт возьми, даже это до одури приятно.       Кирилл кончает бурно, вымученно, стараясь удержаться в реальности и сжимая мои плечи. И пускай на них останутся синяки — я готов любоваться на них еще долго.              На кровать падаем обессиленными, выжатыми до последней капли, дыша через приоткрытые губы. Молчаливые секунды тянутся по комнате. Сейчас ничего говорить даже не нужно — все и так ясно. Это больше, чем просто секс. Это даже больше, чем любовь. Это нечто всеобъемлющее.              Кирилл поворачивается на бок, обнимая меня, перебросив руку и ногу. Я улыбаюсь, как дурак. В этот момент я чувствую себя самым счастливым человеком если не во всей Вселенной, то в нашей галактике точно.              — Задница болит. — сипло осведомляет разморенный Кирилл после долгого молчания.       Я чувствую своим плечом его улыбку.              — Ты сам напросился. Давай обработаю? — также лениво вторю ему, чуть поглядывая из-под ресниц.       Он лишь ближе прижимается ко мне.              — Не надо. Мне все нравится. — бесстыдно отвечает.       Хмыкаю, кладу свою руку на его разгоряченные ягодицы. И как же я все-таки рад, что хоть что-то остается стабильным.              — А что ещё тебе нравится? — тихо продолжаю, нежно поглаживая Кирилла без всяких подтекстов. Он на секунду действительно задумывается, примлев в объятиях.              — А ещё мне нравишься ты, Евгений Александрович, мой вечно горячий историк. — выдает наконец, мелодично смеясь.              — Дожили. Вот так и живи с тобой столько лет, а потом узнавай, что я тебе «просто нравлюсь».              Шутливый тон вполне внятно слышен, но я все равно получаю легкий тычок в ребра за слова и смеюсь, зарываясь носом в волосы Кирилла. Мы оба взмокли — стоило бы сходить в душ, но сейчас не хотелось выпускать его из кровати, а идти вместе чревато вторым заходом. При всем желании, я уже не мальчик.              — Люблю я тебя, дурака. — фыркает беззлобно Кирилл.       От его слов сердце замирает, совсем как в первый раз. Я нежно заправляю прядь волос ему за ушко.              — И я тебя люблю.              И запечатываю на губах эти слова поцелуем. Недолгое молчание вновь виснет между нами. Кирилл выглядит довольным, как кот, объевшийся сметаны.              — Кстати, что ты там говорил насчет профилактической порки? — вдруг ни с того ни с сего с энтузиазмом спрашивает он.       Я в момент опешиваю, пытаясь понять, о чем он. Шестеренки в мозгах крутятся медленно. Недолгие секунды размышлений, и до меня наконец доходит.              — Так это для красного словца было. Прости, иногда я не могу контролировать тот бред, который несу во время секса. — щурюсь, ожидая реакции. Он тут же понятливо угукает.              — Для красного словца, значит… — Кирилл тяжело вздыхает, отведя озорной взгляд в сторону. — А жаль, я бы повторил…              Выходит, что повторим. Кто бы сомневался.