Сверхчеловек.

Но это был именно он, Александер-Максимилиан Торн, неутомимый исследователь, бесстрашный первопроходец. В крохотной неуютной квартирке, до потолка заваленной книгами, его величавая фигура казалась гротескно неуместной. Будто бы в жалкое помещение невесть зачем втащили памятник. И точно так же статуей, этакой аллегорией нелепого ужаса, застыл на пороге Отто. - Проходи! - буднично сказал Алекс. - Не надо стоять в дверях. - Алекс... - голос плохо повиновался ликвидатору, горло превратилось в наждачную бумагу. - Алекс, я... - Не ожидал увидеть меня здесь, и уж тем более не ожидал, что я и есть унтерменш из твоих бумажек? Воздух вокруг Отто сгустился, остекленел и стал непригоден для дыхания. Перед глазами заплясали чёрные и зёлёные точки. Алекс знал? В принципе, почему бы и нет, он и в Орденбурге был лучшим телепатом и провидцем, а позже, в скитаниях по пространству, обострённая интуиция спасала капитана Торна в самых невероятных передрягах. Но почему же тогда он ничего не предпринял, чтобы спастись сейчас? - Потому что я сознательно ждал тебя. Я хотел поговорить. Именно с тобой, Отто - Алекс... - Пошли на кухню! В конце-концов, тебе нет никакого смысла торопиться. От "особой обработки" ещё никто никуда не девался, а право на последнее желание имеют даже государственные преступники. - Александер горько усмехнулся. - И моё последнее желание - с тобой кофе попить. - Алекс, scheise!.. - Отто вспылил, и эта вспышка гнева, малодостойная по меркам ценящих сдержанность арийцев, прогнала с глаз мушки и разрушила стеклянную неподвижность воздуха, будто время, застывшее от неверящего беспомощного ужаса, справилось с шоком, дрогнуло и снова пошло. - Ты же знаешь, телепат ты чёртов, что я не смогу тебя убить? Кого угодно, хоть гауляйтера, но не тебя! - Ни меня, ни рыжего Вилли, ни Дитриха по прозвищу Вермишель. - продолжил за него Алекс, оставаясь совершенно спокойным. - Никого из нашей тогдашней компании. А Гестапо... Гестапо, между тем, очень любит так проверять своих сотрудников на вшивость. Что им в итоге дороже: идеалы Рейха или старые друзья, например. И, конечно же, Гестапо предпочитает убеждаться, что идеалы. - Но это же подло! - Подло. - кивнул Алекс. - Поэтому это не афишируется. И всякие такие Отто имеют счастье оставаться хрустальными идеалистами, несмотря на то, что из гитлерюгендовского возраста давно уже вышли, и полагают, что на безупречно чёрном мундире нет и не может быть пятен. После этих слов, нет, ЗА эти слова Алексу надо было свернуть шею, даже если бы он не был "недобитком". Но Отто не зря носил сдвоенные "зиг"-руны, он умел сдерживаться и умел управлять своим гневом. Сейчас он лихорадочно размышлял, действительно ли Торн от долгой жизни на Прародине стал настолько морально уродлив, что теперь способен на любую ложь и любое кощунство, или... Или у него были какие-то свои, пока неизвестные Отто причины присоединиться к "недобиткам", но, несмотря на это, Алекс остаётся арийцем. Истинным арийцем. И да, чёрт побери, его, Отто, другом. Гордым, добрым и мудрым другом, которому хватает мужества сейчас помогать Отто убить его? О чём таком Торн хочет непременно поговорить? Может быт о том, что есть причина опротестовать "особую обработку" в Управлении и в итоге не совершить того, после чего самому останется только застрелиться? Отто задавил свою ярость и молча проследовал за Алексом на кухню. - Что ты вообще знаешь о своём дорогом Гестапо? - спросил Алекс, аккуратно раскладывая печенье на блюдечке. - Если не по учебнику? Если без "официальных версий"? Отто задумался. Нет, знает-то он довольно много, как-никак сам там служит. И даже не такой он "хрустально наивный", как друг о нём думает, Отто работает уже довольно долго, видал всяческие виды и прекрасно понимает, что реальные будни Гестапо по тысяче объективных причин не могут и не должны быть похожи на сверкающую жизнь безупречно мужественных агентов из сериалов, которые Отто обожал мальчишкой, и благодаря которым и родилась в детском сердечке мечта об Органах. Настоящее Гестапо не сериал, там нужно другое мужество. Не киношное, яростно-яркое, а спокойное и терпеливое мужество, потребное для того, чтобы день за днём исполнять грязную тяжёлую и неблагодарную работу, без которой Рейх рухнет. Но что и как рассказать об этой работе Алексу? Что он хочет услышать? В голове крутились строчки очень древней песни, которую всегда любили в РСХА, прощая ей даже то, что она русская: "А впрочем, надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего..." - Ничего ты не знаешь! - грустно и твёрдо сказал Алекс. - И поверь мне, Отто, лучше бы тебе не знать. - он вздохнул, совершенно детским, беспомощным, ранее совсем несвойственным ему жестом опёр на руки подбородок. - Но знать ты будешь. Потому что я хочу, чтобы ты меня выслушал. Отто стало как-то не по себе от этого тихого голоса, от этого обречённого усталого жеста. Алекс, такой гордый, прямой, болезненно-честный, бесстрашный, почему ты стал таким... сломанным? Что с тобой сделали? Торн заговорил снова, сначала чуть неуверенно, с паузами, будто мучительно подбирая нужные слова, потом всё более взволнованно и горячо: - Видишь ли, Отто... У нас тогда, конечно, была весёлая компания умников. Но ты мне был всё-таки самым близким. На капельку, на чуть-чуть, но всё же... Ты восхищался мной, моей безбашенностью тогдашней, моей удачливостью. Но ты, наверно, до сих пор не в курсе, что и я, на самом деле, восхищался тобой. Меня завораживало твоё упорство,твоё стремление во всём докапываться до сути и всем, если нужно, пожертвовать ради истины. Я все свои мальчишеские сомнения, все эти "честно-нечестно" сверял именно по тебе. И даже завидовал твоей принципиальности, самому мне надобилось жёстко себя контролировать, чтобы быть таким же. Видишь ли, я авантюрист по натуре... Ну так вот, Отто, я знаю... нет, я свято уверен, что ты и остался таким... как это... Истинолюбивым, что ли, уж прости за уродливое слово... Да, Отто, я провидец, я с самого начала знал, что за мной придёшь именно ты. Любого другого парня из твоего Управления я отправил бы в Вальхаллу, едва он появился бы на Прародине. Но тебя я ждал. Специально, сознательно ждал. - Зачем? - Чтобы рассказать тебе то, что, на своё несчастье, знаю я. Чтобы у тебя был выбор. Ты можешь после этого рассказа найти в себе силы остаться верным рыцарем Хайматланда. Тогда ты убьёшь меня, да, Отто, не бледней, убьёшь... Вернёшься домой и постараешься забыть всё, как страшный сон. А можешь решить, что Рейх недостоин тебя, твоей веры, твоей верности. И присоединиться ко мне. Вдвоём нас никакое Управление не одолеет. Ты можешь даже застрелиться, не в силах дальше жить с этим знанием. Я сам едва было не застрелился, остановило то, что я должен дождаться тебя. Но оставить тебя в неведении я не могу, просто не могу. Этот наш разговор... это, конечно, жестоко, но лучше уж как угодно жестоко, чем подло! Ты слишком хорош для того, чтобы поступить с тобой подло, Отто. - Давай уже скорее сюда свою страшную правду, дружище! - Отто хотелось побыстрее покончить с этим разговором и приступить к делу - подавать запрос на отмену "особой обработки". - А то я, честно говоря, пока что ничего не понял. - Сейчас поймёшь. - мрачно пообещал Алекс, встав из-за стола и возясь с настройками проектора. - Видишь ли, Отто, однажды я несколько подустал бороздить космос. Захотелось остановиться, подытожить начатое, может быть, попробовать что-то новое. Я и завербовался в итоге в археологическую экспедицию, занимающуюся поисками артефактов той давней войны... - Я слышал, что в истории этой войны много белых пятен, - осторожно сказал Отто. - Но этим другие отделы занимаются, я точно не в курсе. - Зато я в курсе! - в голосе Алекса на секунду прорезалась боль, огромная, незаживающая. - Я теперь всего в курсе, Отто! Мы копали тогда Аушвиц, это на территории нынешней Польши. Я нашёл странное кое-что, сдавать начальству не стал, решил сам разобраться. Увлёкся... - Что же ты такое нашёл, Алекс? - Записки заключённого ребёнка. В смысле, подростка, школьника. Кто-то хотел сохранить, закопал в банке металлической. - Стоп, Алекс! Никаких заключённых детей в Аушвице не было и быть не могло. Детей сразу безболезненно умерщвляли, так как состояние тогдашней медицины не позволяло обеспечить им первичную аризацию. Как только пластическая хирургия... - Да. - перебил его Алекс. - Я тоже был уверен, что доктор Менгеле, великий врач прошлого, фактически с нуля создал методики пластической хирургии, потому что ему было жаль неарийских детей, которых иначе Рейх был вынужден уничтожать. И тот же Менгеле добился замены "особой обработки" медикаментозной стерилизацией. С изменённой внешностью и новыми документами детишки эти могли жить вполне полноценной жизнью. Я не подвергал это сомнению, в конце концов, сколько детских больниц имя Менгеле носят... Но вот в дневничке о добром докторе другое писалось. - Мало ли, чего мог придумать неарийский ребёнок? - хмыкнул Отто. - Может, он вообще галлюцинациями страдал? Или в более поздние времена фальшивку сделали. - Вот и я так же подумал. И решил разобраться. Начал и увлёкся. А в итоге такое вылезло... Алекс наладил, наконец, проектор и сунул в считыватель какой-то диск. - В общем, всё, что я в результате узнал, рассказывать словами слишком долго. Поэтому я мнемофильм смонтировал для тебя. А в квартире - огромная подборка доказательств. Письма с фронта, подлинные немецкие брошюры, старинная кинохроника. Даже кусок хлеба из блокадного Ленинграда. В одном русском музее достал. Я клянусь тебе, что всё, что в фильме есть, - правда, всё, что на полках лежит - подлинники. Я, как-никак, разбираюсь в соответствующих областях науки и могу с уверенностью сказать: это не фальсификация! Ошеломлённый Отто послушно надел шлем интеркома.