Сверхчеловек.

Отто не мог сказать себе, что это неправда, фальшивка гнусных унтерменшей-землян, или больная фантазия обезумевшего Торна. Его, Отто самой сильной пси-возможностью было как раз-таки интуитивное безошибочное уменме оличать ложь от истины - огромный плюс для работы в Органах. И сейчас он отдал бы всё на свете, чтобы сказать: "Это ложь!", но это была истина. Самая совершенная подлинная правда. Беспощадная, жгучая, как кислота, она ядовито разъедала его мир, его жизнь, его душу. Подлинники... Подлинники свидетельств истории Третьего Рейха, сломавшие некогда бесстрашного капитана Торна сейчас терзали его самого. От страшного знания не спрятаться, не скрыться, оно обрушивается со всех сторон, подобно гулу канонады, и душит беспомощный крик, и не оставляет сил ни собраться с мыслями, ни сорвать с головы интеркомовский шлем, ставший орудием пытки. ...В темноте, в одиночестве в гнусном тюремном подвале умирает Эрнст Рём, всеми преданный, но объявленный предателем сам, а потом, спустя несколько лет, таким же оболганным погибает генерал Браухич... Летят хрустальные осколки витрин еврейских магазинов, вьётся колючая проволока по периметрам лагерей... Фон Риббентроп жмёт руку Молотову, пряча в глубине глаз злое торжество... Бомбардировщики в лезвиях прожекторных лучей, разбитые дороги, Шестая Армия, вмерзающая в развалины Сталинграда, опять лагеря, мальчики из фольксштурма, распятые на стенах автоматной очередью, мёртвые малыши четы Геббельс... Нет, нет, всё это не могло, не должно было, не имело права быть правдой, но оно ею - было! Не спрашивая, есть ли силы жить с такой правдой у тех, кого с детства учили любить совсем другой Рейх. Когда фильм закончился, Отто ещё долго не мог сообразить, на каком он свете... Алекс сунул ему в руки стакан чего-то спиртного, гестаповец выпил, не ощущая ни запаха, ни вкуса. - Ну, вот, - обречённым голосом сказал Торн. - Теперь ты знаешь то же, что и я. И можешь решить, что делать. Последняя фраза показалась Отто совершенным издевательством. "Решить, что делать."! А что тут вообще можно сделать, если каменная тяжесть правды уже упала, уже размозжила хребет, уже не оставила от привычного тёплого и родного мира ни осколочка, ни клочка? И какой смысл теперь вообще что-то делать? Разве ухнувшая в бездну вселенная хоть на йоту зависит теперь от каких-то действий? - Мы любили... совсем... другой... Рейх... - слова выталкивались из горла трудно, судорожно, как сгустки крови. - Да... - бывший капитан (и бывший друг) бессильно опустил голову. Да, они любили совсем другой Рейх. Гордый, чистый и ясный. Иногда суровый до жестокости, но никогда не опускающийся до нагромождений унизительной бессовестной лжи. Рейх, у которого в прошлом была великая война, но не было великих предательств. Рейх, который... Который, оказывается, не существовал никогда - только в бумагах, в холодных, рассчётливых наработках пропагандистов! Заговор Рёма - не подлая провокация недобитых коммунистов, а плод труда Гиммлера. Советский Союз не нападал вероломно первым. В Майданеке и Треблинке не велось никаких "исследований по аризации", там просто убивали детей. А когда пришёл конец всему, Мартин Борман, партайгеноссе Борман, немеркнущий образец преданного служения идеалам Партии, без улицы имени которого не обходился ни один город, трусливо сбежал, прихватив казну Рейхсканцелярии... Да что Борман! Какой, к чертям, Борман, если сам Хорст Вессель оказался не офицером, а сутенёром... И что теперь? Как жить дальше - с таким Рейхом, с таким сердцем? Зная, сколько им врали о прошлом, и на основании этого знания безошибочно поняв, сколько им врут сейчас? - И что теперь? - всё тем же мёртвым голосом прошелестел Торн, словно отзываясь на эти безжалостные мысли. - Убьёшь меня, отступника и неарийца? - Нет, не смогу... - Отто "с мясом" оторвал от мундира золотистый значок Партии, так нравившуюся ему всегда изысканной простотой формы свастику в круге, и с омерзением отшвырнул в угол. - Не смогу. Теперь не смогу. Он действительно не мог. Не потому что Торн - его друг, и не потому что не поднимется рука фактически добить уже умирающего, заживо погребённого страшной правдой. Их учили, что хладнокровие превыше всего, и что можно переступить и через дружбу, и через жалость, если это нужно для Родины. Вот только не было у него теперь Родины! Той, ради которой стоило что-то переступать. Родина оказалась кучей дерьма, щедро замешанного на крови и вранье. А во имя дерьма не убивают и не умирают. - Наверное, так же почувствовал бы себя христианин, ты ведь помнишь, кто такие христиане, Отто, если бы вдруг узнал, что Дева Мария на самом деле никакая не дева, а самая грязная шлюха. - снова заговорил Алекс. - И ты можешь меня и не ликвидировать. Меня и опухоль "обработает" ничем не хуже. - Опухоль??? - Ну, да. - Торн говорил об этом совершенно спокойно, чуть ли не с улыбкой. - Мне недолго осталось, дружище. Здесь такую форму не лечат. Отто почувствовал, что его сейчас стошнит. Всё было омерзительным, буквально всё - его чёрная форменная одежда, которой он раньше так гордился (Чем гордился-то? Униформой профессиональных предателей?), жалкое овечье смирение некогда бравого капитана Торна, ныне доедаемого канцером и правдой о Рейхе, сама эта правда, в один миг испепелившая душу до той степени, что в ней не наскребается ни искорки живого чувства, чтобы как-то отреагировать на торнову опухоль... Да что опухоль? Что она значит, если всякое значение потеряли теперь вообще все вещи на свете, жизнь, смерть... И сам себе Отто был отвратителен. Одна крохотная послушная частичка "великого Рейха", маленький комочек грязи, воняющий в унисон с миллионами точно таких же - вот кто он! Сверхчеловек, как же! На конвейере отштампованный продукт вранья - вот что он такое. Вот что они все такое. Знака качества на заднице не хватает... Хотелось упасть на пол, закрыть голову руками и завыть. Хотелось застрелиться. Хотелось голыми руками разорвать себе рёберную коробку и пошвырять в мусор собственные внутренности. Хотелось всего этого сразу, вот только сил не было даже на то, чтобы унять дрожь в руках и налить себе ещё водки. Словно вынули батарейку. Да, именно так - вынули батарейку из марионетки. Из глупой куклы, нагло мнившей себя живой... Входная дверь квартиры скрипнула, стукнула, аккуратно открываясь и закрываясь. Это тоже не имело значения. Отто с ненастоящим, чисто рассудочным удивлением отметил входящую в комнату Инге, её тоже какую-то марионеточную деревянную походку, ствол излучателя в её руках... Стоп! Излучатель? Почему? Зачем? Она... пришла убивать их? Разве она может кого-нибудь убить, она, милая, спокойная, домашняя Инге? Почему у неё сейчас такое чужое лицо? Почему всё происходящее видится как-то со стороны, словно это не жизнь, а кадры дурного и скучного фильма? Почему тихонечко потрескивает генератор силового поля, невозможно пошевелиться, Инге включила режим подавления? Почему... - Меня... проинструктировали. - выдохнула Инге. - Управление... предполагало, что может иметь место быть и такой вариант развития событий... - чужие, казённые слова болезненно не шли к её лицу, к её голосу. - Именем Фюрера и Рейха граждане Александер Максимилиан Торн и Отто Дильс за отступничество и прямое игнорирование приказов вышестоящего руководства... Её рука дрогнула на спусковой кнопке. Такая непривычная, совсем гражданская рука с тонкими наманикюренными пальцами... Дрогнула... Луч пошёл... Но это тоже уже не имело значения.